stakanov

Corny Kennedy. Истинная история кино

Sat, 07 Aug 2010 16:08:58 GMT

Дэвид Боуи. Человек, который упал со звезд

Короче, Дэвид Боуи свалился со звезд, чтобы надрать задницу одному говногалеристу, трахавшему трупы. Хотел тоже воспользоваться моментом, поправить ему, так сказать, биографический буклет. Разместить в нем свою, ептыть, рекламу. И падает, значит, со звезд в одну каморку, а там этот клопомор от искусства уже очередной художнический труп обнюхивает. Вместе со своей свежеобкумаренной кобылой просвещенным копытом землю роет. Раскумарились, значит, уже на радостях над его нераскумаренной еще душой. Хотели завещанные за бутылку водки холстуленции прикарманить и какому-нибудь нефтяному фикусу продать. Нефтяному-газовому-ептыть-говно-барону. Ну, и не успел он свой трупный гонорар в уме-таки прикинуть, чувствует, стало ему уже как-то звездато. А Боуи ему, значит, в буклет все вправляет и вправляет и поет про юнг американ. Ну, и полюбили они, короче, в кино задние сиденья жопой драить. А галерейская кикимора при художественном трупе мигом тогда овдовела и пришлось ей одной обещанный нефтяной шланг сосать.

Corny Kennedy

Sat, 07 Aug 2010 16:04:54 GMT

Предисловие

Мне могут плюнуть в лицо и сказать, что я со своей альтернативной историей издеваюсь над уважаемыми людьми. А где фабрика истины, и что они сами знали о себе? И что, если бы Сэллинджер не вдохновил Чапмена, Леннон остался бы жив? И что, если бы коммунисты попали на небеса, то ад стал бы райским местечком? И что, если на каждом столбе повесить по атеисту, то можно будет отказаться от электричества, ибо они несут свет современной истины? Его то и узрел старина Хэм, когда сбежал из психушки и подарил мне идею своего ненаписанного романа.

Corny Kennedy. Пломбированный вагон
Alternative History of the Cold War

Георгий Иванович Гурджиев очень любил делать мороженое. Как-то по просьбе НКВД наморозил целый ряд выдающихся деятелей современного, ептыть, искусства. Чтобы не слишком выдавались. Они под боком у Ильича в качестве криогенной батареи всю дорогу потом лежали. Не давали вождю физически прокиснуть, даром, что сами были моральными разложенцами. А чем дальше в пути, тем меньше вещей. И чем плотней прилегает крышка, тем гуще будет навар. Очнулись, хрен знает в каком году, все такие сливочные и ванильные, без очков и трусов, в одних вафельных стаканчиках. Выбрались из-под Ильича и сразу нудисткую акцию на Красной площади провели. А так как эти пидорасы от культуры дальше собственной жопы в искусстве не видели, то прикрыли ее государственным бюджетом. Ибо стыдно голую задницу за культурную политику выдавать, тем более, когда вместо мозгов сплошной крем-брюле. Договорились, короче, с Кащенко — давали главврачу в лапу и брали пациентов напрокат. То английской художницей нарядят, то китайским абстракт-цианистом. Цианистого калия после выставки клюнут и улетят в Пекин. Художники, имеется ввиду. А на деле командировочные экономили. Выписывали, значит, правительству наряд в баксах — на билеты, гостиницу и жареного гуся. Жопу то надо прикрыть. Ну, и возвращается Георгий Иванович в этот сумасшедший, значит, музей — забыл, короче, там формочки для льда. А музей современного искусства в мавзолее был, если ты, дружок, это своими куриными мозгами еще не просек. Заморозил все эти арт-проекты обратно и под это самое место Ильичу засунул. И где этот дискурс теперь, искусствовед?

Марата Гельмана и Дмитрия Врубеля подадут к столу

Wed, 04 Mar 2009 00:47:00 GMT

Марата Гельмана и Дмитрия Врубеля подадут к столу http://59.ru/newsline/25380.html

Eще выперло

Tue, 03 Mar 2009 12:39:00 GMT

В коллекцию типа личных афоризмов Нам торопиться некуда. За нас пусть время поторопится.

Институт виртуалогии

Mon, 02 Mar 2009 20:03:00 GMT

Скоро!!! Институт виртуалогии (Мир, связанный пустотой) Роман в постерах Часть первая ПЫЛЬ В пробах пыли, взятых из ЦСБ МЗД (Центрального Системного Блока Миров Закрытого Доступа) обнаружены споры нелегальной информации. Чтобы вычислить формулу почвы для проведения инкубационных экспериментов с неизвестными доселе элементами процесса Священной Сборки была создана группа ученых во главе с профессором виртуалогии С. В. Хукманом… Также читайте:

Был деревянный, стал конопляный!

Thu, 19 Feb 2009 21:17:00 GMT

В 2015 году доминирующей валютой стал рубль. Конопляный рубль. Как отмечает в своем послании Законоуморительному собранию министр сельскохозяйственных финансов Алексей Накося-Выкусин, "основой четкой для рубля быть может только конопля"! Готовлю на эту тему плакат в стиле психоделического героизма. В роли министра сельхозфинансов Алексея Накося-Выкусина выступит режиссер Семен Соснин. А пока другой героический плакат - из старенького.

Начинаю собирать коллекцию собственных афоризмов

Wed, 18 Feb 2009 08:31:00 GMT

Основой четкой для рубля быть может только конопля!

Еще те шестеренки...

Sun, 15 Feb 2009 03:37:00 GMT

Моя старая духовнопроходимческая серия...

Вера Русская бомбит телевизор

Thu, 12 Feb 2009 00:32:00 GMT

Одна из моделей, сыгравших роль Веры Русской в моем концептуальном комиксе "V.R." активно снимается в кино. А вы еще не видели Глорию Августинович ? Так, за чем дело стало? И в концепт-комиксе: и на телеэкране: < здесь был flash-ролик, но импорт с livejournal.com не позволяет его показать >

Из древнего

Sat, 07 Feb 2009 11:03:00 GMT

Люблю кое-как
< здесь был flash-ролик, но импорт с livejournal.com не позволяет его показать > Древнее видео начала 90-х годов. В ролях - Сергей Стаканов, художник Валерий Покуйко, девушка Люба. Оператор - психоделический гуру Саха Федин.

Будда с оторванной головой и амазонка с голыми грудями

Tue, 03 Feb 2009 03:43:00 GMT

Вот эти два файла у меня удалили на майспейсе - по цензурным соображениям. Жестокость и эротика, понимаешь. Будда с оторванной головой и амазонка с голыми грудями. И написали по английски: если такое еще, чувак, повторится, можешь попрощаться со своим аккаунтом :( Заходите кстати на майспейс, пока еще работает - послушать песню "Банды грабят сберкассы" - в плей-листе она второя, сразу после "Блядской осени". http://www.myspace.com/foxband2000

МММиСС

Sat, 31 Jan 2009 04:48:00 GMT

Либретто мюзикла В 2011 году на пороге информационного коллапса в мировой сети появляется вирус МММиСС - Модулятор Маниакальных Мыслей и Сообразительных Сигналов. Источник заражения неизвестен. Стабильность в стране и мире под угрозой. К власти рвутся маньяки. Сегодня мы расскажем вам предысторию нашего страшного будущего... Действующие лица: Программист, художник и депутат - трое молодых талантливых друзей; МММиС - компьютерный вирус в образе женщины-вамп; Лабораторная мышь - девушка, влюбленная в программиста. Действие I Программист на фоне учебной доски, исчерченной формулами и графиками. Глаза молодого человека безумно горят, волосы вздыблены. Программист: Меж дружбой и любовью будет компромисс: Рожденный мною вирус - МММиСС! Мечтаем мы с друзьями: трое - об одной... Я заражу приятелей идеею иной! Как только друг-художник выйдет в Интернет, Он ощутит прекрасной голограммы свет! И покоренный красотою МММиСС, Послушно выполнит любой ее каприз! А друг второй мой - сам политик-интриган, Но МММиСС и он придется по зубам! Я вижу: он включает ноутбук... Заходит в сеть и попадается на крюк! Я политически свой вирус подкую, Пусть МММиСС ему составит партию! Пока ж соперники увлечены игрой, Реальная любовь окажется за мной! Программист хватает ноутбук под мышку и скрывается, зловеще подмигнув публике. На сцене появляется лабораторная мышь - девушка в халате и очках. Лабораторная мышь (поет): Ах, почему же влюблены мужчины В другие - виртуальные личины? Я чай могу заваривать в пробирке И маслом в сыре дырки шпаклевать, Но глупые слова из-под копирки Я не умею томно повторять... Ах, почему же влюблены мужчины В другие - виртуальные личины? Мой завлабораторией - мерзавец! Он виртуалоложец, программист! Для секретарских и гламурных задниц Придумал идеал он - МММиСС! Не оттого ли влюблены мужчины В другие - виртуальные личины? Вниманья на меня не обращает, Тарелки щей важнее - Интернет! И над его учеными мощами Горит проклятый безлимитный свет! Ах, почему же влюблены мужчины В другие - виртуальные личины? И эта МММиСС всего важнее! Вкуснее сыра и пьяней вина! И за его очками - ахинея! Но доберусь я как-нибудь до дна! Гордо качнув головой и уронив шкаф с пробирками, лабораторная мышь удаляется. Появляется депутат, ошалело озирающийся по сторонам. Депутат: В пылу предвыборной борьбы Недалеко до худобы! Заглянул в свой ящик электронный, Обнаружил странный документ! Приаттачен файл неоднородный, Явно - злонамеренный агент! И написано - "Исполню все желанья"! Вот еще! Нажму на кнопку Del! "Но нужна нам жертва для закланья!" - Голос из динамика пропел. Что за чушь! Меня ждет избиратель, Мэра пост и президентский трон! Но не успокоился предатель: "Перепишем для тебя закон!" Через юэсби иль по блютузу Меня пикселей окутал густой рой. Поздно жать резет! Я вижу музу, Позабыв про вечный геморрой! Только через сутки сисадмину Удалось вернуть меня в реал. И я лыжи навострил к камину, А мог ноги протянуть - в астрал! В пылу предвыборной борьбы Недалеко до худобы! Всматривается в даль, приходит в ужас и падает в обморок. Появляется программист. Программист: Итак, мой друг, наш депутат Запрограммирован сто крат! Он - чистый виртуальный лист, Где мой автограф - МММиСС! Конец первого действия

Творожные рабы

Fri, 30 Jan 2009 07:51:00 GMT

Газетный анонс Текст для плаката в рамках проекта «Зазеркалье массовой культуры» Продукты дорожают, но местами, в глухой провинции еще сохранилось дешевое производство. Экономные хозяйки могут приобрести питание по привлекательной цене, благодаря низкой себестоимости деревенского хэнд-мейда. Таковым оказался творог, привезенный в центральный гипермаркет из села Невоняево Говногорской области. Свежий и маложирный – как советуют в женских журналах, в яркой фирменной фольге, и на твердую десятку дешевле своих говногорских молокозаводных собратьев! Есть бы и радоваться, но перед тем, как отправить творог в духовку – в надежде полакомиться сладкой творожной запеканкой, наша читательница обнаружила в пачке записку, напоминающую советские вкладыши с фамилией сортировщицы и отметками ГОСТа. «Заберите нас отсюда! Минуло двадцать лет, как нас не выпускают с Невоняевского творкомбината! Позвоните кому надо в Говногорске, пусть за нами приедут!» Ехать в Невоняево, к счастью, уже не надо, тем более, что мы и так готовы сообщить вам шокирующие подробности этой гастрономической истории. Вот что выяснил наш корреспондент. В 1980 году филологи-первокурсники ГГУ отправились в Невоняевский район на фольклорную практику и по тайному сговору между председателем местного колхоза и деканом говногорского филфака были переданы в творожное рабство. Интервью с продажным деканом и предприимчивым невоняевцем, а также фоторепортаж с очной ставки «Памяти бывших филологов» читайте в следующих номерах! И сто раз подумайте перед тем, как покупать дешевый творог и другие лакомства – какой ЦЕНОЙ они нам достаются! Данный вымышленный сюжет будет воплощен в стиле первополосного газетного материала на одной из моих ближайших выставок

Когда я был

Fri, 11 Apr 2008 20:58:00 GMT

Когда я был художником, То мир казался прост. Я девок брал в заложники И маслом портил холст. Когда я стал писателем, Мой почерк был игрив: Я пальцем указательным Трепал за локон див. Когда я был философом, - Любил все натощак: Спасался в позе лотоса От секса и борща. Когда я стал газетчиком, Мелькал среди полос. Был сдобрен острым кетчупом Мой творческий понос. Когда я был бездельником И пыль копил в углах Пришла подруга с веником, На тонких каблуках.

ОБМАН

Fri, 11 Apr 2008 21:06:00 GMT

Я бы сравнил твоя грудь с облаком,

А губы с шорохом трав,

Глаза - со жгучим и едким порохом,

Огнем среди прочих приправ.

Я бы сравнил твои мысли с веером,

С пестрой кожей змеи.

Речь - с навсегда потемневшим серебром,

А память с горстью земли.

Я бы сравнил твое сердце с пропастью,

С кладбищем лунных теней,

Ритмы дыханья - с ветра проворностью,

Душу - с цветком без корней.

Чудесной прохладой

Овеян твой стан.

Становится правдой

Здесь каждый обман.

УКРЫТЫЕ ОДНИМ ПЛЕДОМ

Fri, 11 Apr 2008 22:56:00 GMT

Любовницы майора и майор Я зашел к тебе и узнал о том, Как потонуло военное судно, В твоих глазах была звездная бухта, И на мосту капитан и майор. И не сойти мне с этого места! Скажи, почему же так интересно Мне, при зажигании газа и глаз, Слушать твой вдохновенный рассказ? И не потому ли, что честный майор Был оклеветан, как бабник и вор? И не оттого ли, что тот капитан Кровью писал по соленым бортам Имя твое, но любить так, как я, Не мог, ведь на море тебя променял. Он долго письмо твое щупал и мял И не узнавал измененный почерк, - Черкни хоть два слова! – сигналил на берег, И вот он на дне для тебя потерян. А капитан в это дело верил И плыл до берега, как на галере На одних чувствах и воле к победе И даже не зная, какой в небе ветер. Я долго слушал тебя и ответил, Что для моряков нет моря лучше, У которого ждут его жены и дети. И, грустно улыбаясь, ты голову склонила. А я, гремя ключами, по лестнице сбежал. Фуражка майора и шляпа моя Мы шли по проспекту плечом к плечу, Ты справа, я слева, я так хочу. Осколки сосулек срывались с крыш, В твоих волосах играл ветер, И если ты на меня глядишь, Я самый счастливый на свете. Но вот впереди показался майор В фуражке небесного цвета, И ты рассказала о том, как в нее Стреляли из пистолета. Что, тот военный? Был ли он первым, Когда приближался успех? И ты сказала, - он выкинул орден, Когда награждали всех. Мы сели тогда на попутный троллейбус, И я всю дорогу молчал. Ты думала, я поражен майором, Которого повстречал. Но я, пробивая абонементы, Подумал, что тесен мир, И ты изучила его вкривь и вкось, Вплоть до майорских дыр. О том, как я купил пачку «Рейса», а ты не дождалась майора Я долго слонялся по комнате, думал. Недолго думая, я вышел вон. И от такого небольшого ума Я зашел в магазин и купил пачку «Рейса». С таким багажом в кармане, И в душном табачном тумане Побывав, я зашел к тебе, А ты дома письма рвала. Я прошел сразу на кухню, А ты сказала, - майор теперь враг И то, что я очень умный, А он был всегда дурак. Я только сделал затяжку И выпустил дым к плите, А ты закурила тоже И все рассказала мне. Оказалось, на западном пляже Он прельстился на их макияжи И, теряя рассудок и сердце, Себя для тебя навсегда потерял. Я подумал то, что и раньше Майор не чурался чувственной фальши, Но, в конце концов, посылал подальше Всех женщин и только тебя любил. Но ты в международном скандале Смыслила больше, сказав, - показали В программе «Время» он в форме военной В машине разведки снимался пленный, А в репортаже «Сегодня в мире» Ты видела, как майора убили Боевики Фарабундо Марти. Я долго ручку в руках крутил, А ты шутила, - майор в утиль, Но выдавали твои глаза Правду, которую трудно сказать. О том, как я витал в облаках Я сказал, потеряв чашкам счет, - Все то время, пока ты чай пьешь, Жизнь твоя по минутам течет, И во тьме ты ее проживешь. Но в дверь позвонили, - пришел капитан, И ты налила ему чая в стакан. Вы двое задумчиво молча сидели, А я по-прежнему рядом стоял. А после задумчиво долго курили, А я свой дым из окна выпускал. Потом я взял шляпу и молча вышел. Безмолвно ходили вороны по крыше, И сердце билось в моей груди. О том, как мы встретились через несколько дней Ты чай мне налила, А я сигаретой тебя угостил. Я выпил чай и загрустил, И покурив, ты тосковала. И я спросил, - ну, как капитан? Ты снова плечами пожала. И когда мы друг на друга смотрели, Я видел, - ты не в себе. И я сказал, - зачем капитана Ты гладила по голове? И я вопрошал, - зачем для майора Ты отдала столько душевных сил? И о многих других нелицеприятных Вещах я у тебя спросил. А ты, допивая холодный чай, Пуская в глаза мне дым, Взгляд задержав на моих плечах, Сказала, что я гражданин. Не знал об этом товарищ майор, Тем более, капитан, Но я видел сон, в котором честь Мне отдавал генерал. И я, улыбаясь, сказал тебе, - Ну, что же, такая жизнь, И если есть цель на твоем пути, То ты за нее держись. Но ты не услышала, чай наливая, Стояла спиной ко мне. А я видел окно, там был вечер И город горел в огне. Укрытые одним пледом Мы долго курили, глядя на пепел. Кончился чай, гулял ветер По комнатам, всюду летала бумага, - Это были мои стихи. Я писать отказался и мертвую петлю сделал, Сквозняк между городом и деревней образовал смерч, И туда, где была моя родина, Ветер твой дом унес, ломая деревья. © Сергей Стаканов

Сука бешеная

Sat, 12 Apr 2008 03:08:00 GMT

Вот этот текст мы записали с покойным Александром Мунировичем Имайкиным и Алексеем Новомировичем Поломских, также покойным, в рамках нашего концептуально-ресторанного проекта. Оригинальный текст под названием "Тюремная скамья" взят из моего либретто "Джек и Мэри", к нему присобачен припев - "Сука, ой-йе, сука бешеная!" Записывалось все в домашней студии, в квартире Имайкина при открытых окнах, так что на следующий день вся дворовая детвора орала эти незамысловатые строчки "Сука, ой-йе!..." Для желающих могу сделать ссылочку на эмпэтри... Надо только заняться, переформатировать все это добро... Попадали листья в заброшенном парке И в двориках старых не сохнет белье Стрижет парикмахер мне пышные баки Обычно на чай он немного берет Иду по глухой и знакомой тропинке Письмо дорогое держа на груди Забрал золотые часы из починки Мне сердце холодный прием остудил Под ноги бросается пес отощавший Хозяйки кокетливой преданный друг И вот я стою, на крылечко поднявшись Ну разве не слышит она громкий стук? Открыла она, я отчетливо видел Печать вакханалий ночных на лице Она к городской относилась элите Мне жизнь непростой прописала рецепт В объятиях крепких она разрыдалась И горькую правду в тот миг я узнал Тобой овладел он насильно, осталось Забыть сон кровавый и школьный наш бал Тебя называя бельчонком любимым Единственной звездочкой в небе моем Узнал я: злодей ушел в лес невредимым, - Решил, не догоним его мы вдвоем Попадали листья в заброшенном сквере И в двориках старых пожухли цветы Он был парикмахером, он мне не верил... Бельчонок, я счастлив, что мне веришь ты © Сергей Стаканов

небезызвестный поэт Антон Колобянин

Sat, 12 Apr 2008 05:49:00 GMT

Вот как выглядит сейчас небезызвестный поэт Антон Колобянин (на фото он справа - рядом с известным арт-критиком Юрием Куроптевым). Поэт уже который год работает манагером (или грузчиком) на книжном складе и новые стихи показывать отказывается. Вот что есть - лет десять назад оформил в виде сайта: http://www.tri.raid.ru/copper/kolob/ © Сергей Стаканов

ОКЕАН

Mon, 14 Apr 2008 02:07:00 GMT

Я мировой океан, Я слава, отвага и боль. Я вступил на причал, Как молодой. Дым прожитых лет, Стая летящих птиц. Вырванный мой язык Упал в вековую пыль. Край голубых гор, Серого неба покой, Самой далекой звезды Свет, счастье и горе. © Сергей Стаканов

Вера Русская

Mon, 14 Apr 2008 22:45:00 GMT

ВЕРА РУССКАЯ 1. «А жизнь - это разлука, и всем уютно в том гробу. В пучине дней теряешь друга, во мгле ночей - любви рабу», - неслось со сцены провинциального театра. «Все люди делятся на воров, алкоголиков, террористов и наркоманов», - втолковывал рыжий майор майору с шевелюрой неопределенного цвета. «И кто же, по-твоему, мы?» - ехидно интересовался неопределенный, совершая своей мордой знаменитые пассы, так благотворно действующие на преступников. «Ну, старик! - убежденно говорил рыжий. - Мы с тобой птицы совсем другого полета!» Певица Вера Истеричная мрачно разглядывала дыру на своих видавших виды колготках, когда в гримерную ворвался пьяный помреж. «У тебя, что мозги из овечьего сыра! - закричала Верочка, прикрывая безобразие вонючим листком - на нем в день премьеры резали тот самый продукт. - Чтоб тебе на том свете стучаться, - не достучаться, пидор непизженный!» Помреж, решивший было покраснеть, передумал. «Вы, Вера Алексевна, прежде чем ругаться, перья на своей жопе расправьте, - певица стояла к вошедшему спиной, обратясь к зеркальному трюмо, и ее мясистая часть, украшенная эстрадной поебенью, бередила голову бывшего артиста юношескими воспоминаниями. - Смотреть тошно-с». Александр Петрович в глубоком раздумье сидел на галерке. Спектакль, между тем, давно закончился. Закулисные крики вывели знаменитого критика из состояния художественного ступора. «Театр сильно меня изменил», - подумал Александр Петрович, судорожно протер стекла очков бархатной фланелью - точь-в-точь обивка театрального кресла, старый щелкопер придавал этому ничтожному факту символическое значение, - и машинально водрузил их на место. Пурпурная тряпочка оставалась зажатой в кулаке. «Что-то Верочка опять сегодня не в себе. Молодая, а такая нервная!» Александр Петрович решительно поднялся, отлепил брюки от вспотевшего зада, и, озираясь по сторонам, - эх вы, журнальная братия, всему вас учить надо! - отправился, вальяжной походкой минуя сцену, в вонючий закулисный аппендикс. Продолжая преломлять подкозырьковым веществом струю драматического действа, милиционеры «затаились» в ресторане «Бастион». «С духовной пищи никто не дрищет», - глубокомысленно изрек рыжий и согнал с кучки аккуратно порубленного хлеба толстую навозную муху. Утром им предстоял допрос великого режиссера Самуила Говнюка. Ди-джей Плинтус опаздывал на работу. В студии радио его ждала розовощекая стажерка, студентка факультета журналистики Маруся Вихрастая. Маруся выделялась нежными округлыми формами, и ее ресницами можно было смахивать пыль с монитора. Жалобно мяукнула студийная дверь, и в проеме Маруся увидела заспанную морду Зюзи - ведущего новостей. «Городок наш небольшой, населенье ничего, незамужние ди-джейки составляют большинство», - проблеял Зюзя, схватил со звукорежиссерского стола вчерашний недоеденный бутерброд с гусиным паштетом и скрылся. Студентке понравилась импровизация ведущего: замужем Маруся еще не побывала, а ди-джейкой стать уже собиралась. Взволнованная студентка поднялась с шаткого стульчика для гостей и в который раз перечитала служебное объявление, напечатанное на лазерном принтере с помощью нелегальной копии популярной компьютерной программы «Майкрософт Ворд»: «В связи с участившимися терактами, всем сотрудникам до 25 сентября 2004 года принести новые фотографии на пропуск!» В программном отделе было жарко. Обсуждалась новая концепция вещания радиостанции. Бессменная звезда эфира Аня Искрова, безуспешно пытавшаяся присесть на подоконник - неформальной позе мешали предательски гремящие жалюзи, по-кошачьи незаметно переметнулась на желтый кожаный диванчик, где моментально заснула. По административному коридору с озабоченным видом слонялся продавец рекламного воздуха Ампулов. «Бартер или не бартер?» - не мог решить он и, подходя к двери бухгалтерии, яростно жестикулировал. «Ну, что?! Когда бесплатные зубы будем вставлять?» - ошарашил Ампулова завхоз, бывший разведчик, награждавший всех встречных и поперечных «юмористическим» тычком в спину. Договор со стоматологической поликлиникой был давно подписан, и все сотрудники радиостанции тешили себя надеждой «получить по зубам». Не дождавшись ответа, завхоз набуровил из пузатого водяного кулера кипятка и, блеснув белоснежной улыбкой, скрылся в заветной бухгалтерии. «Ну что?! - с прежней атакующей интонацией послышалось оттуда. - Ваш чай, мои конфеты?» «Это у них надолго, - тоскливо подумал Ампулов и аккуратно засусечил бартерный документ в картонную папочку с яркой надписью «Mars-FM». - А вот сладкого надо поменьше жрать. - Из-за двери вновь послышалось сдобное ржанье зубастого завхоза и аппетитный смех молодого главбуха. - Да-с». На улице курили двое близнецов-рекламодателей в дорогих замшевых костюмах. Скромные березовые листочки кружились у нахально вздернутых носов модных лакированных штиблет. Внезапно у подъезда остановилась ментовская машина с мигалкой и темными стеклами. «За тобой, Дима, приехали», - промолвил первый, сухо сплевывая на асфальт. Из тачки выбрался толстый ухоженный милиционер и, почесывая затылок мобильником, стал смотреть в небо. «Хорош так шутить, блядь, - возмутился второй. - Они, может, интервью приехали давать. Это ж радио, ебтыть!» В редакции «Паровозного котла» верстался очередной, как всегда, «взрывной» номер. Грузный редактор Защекин в задумчивой позе нависал над «верстаком», машинально нащупывая пальцами в кармане тридцатую за день сигарету. Секретарша Зиночка засунула в «святая святых» коротко стриженую, «под мальчика», - на какие жертвы не пойдешь ради того, чтобы понравиться главному редактору! - голову, громко вздохнула, и в ее глазах мелькнул-таки безудержный сатанинский огонек, который противный Защекин никак не хотел замечать. «Виталий Палыч! Чай остынет!» «Некогда, Зинуля, некогда! Сбегай-ка, дорогуша, лучше за сигаретами!» Зиночка еще раз громко вздохнула, подтянула сползающие трусики, - резинку растянули грязные репортеры, всю ночь накануне верстки игравшие в редакции в шахматы, и поплелась в табачный киоск. На лифте поднимался репортер Банкин. «Верстает?» - дыша пивным перегаром, спросил Банкин. «Мне вниз», - проигнорировала вопрос Зиночка, гордо отводя глаза. «Наш девиз - еби в карниз!» - парировал репортер и вылетел из кабины, получив добрую затрещину. «Будет знать, как меня в шахматы проигрывать!» - злорадно подумала секретарша и нажала кнопку первого этажа. Фотограф Виктор Нехайло перебирал бенефисные фотографии Истеричной. «Красивая, дрянь», - думал он и представлял певицу лежащей в своей ванне с ржавыми подтеками - в розовом непромокаемом пеньюаре и в жениных бигудях. «Не горячая вода? - интересовался Нехайло, держащий над головой Веры большую бутыль дорогого шампуня. - Может, уже полотенце приготовить - твое любимое, малиновое?» «Не-а! - отвечала Истеричная, изгибаясь под водой, словно лента Мебиуса из школьного учебника Нехайло. - Полежу еще, - хорошо тут у тебя, - красавица дунула на пену, и Нехайло чуть было не спикировал в ванну, вслед за радужными шарами. - А правда ли, Витюша, что все ваши топ-менеджеры - это просто бестолковые говоруны с птичьими мозгами?» «Правда, Верочка, сущая правда!» «А правда, что ваш генеральный директор все время дрочит, запершись у себя в кабинете?» «Ну, Верунечка, я право этого не знаю, - лепетал фотограф, не сводя глаз с темного треугольника под непромокаемым пеньюаром. - Ну, наверное, дрочит… Ну, нет… точно дрочит! Чего же ему еще остается делать?» «А ты, Витенька, - ласково прошептала эстрадная дива, запуская тонкую мокрую руку в нехайловские брюки мало кому известной теперь фабрики «Веснянка». - Дрочишь?» «Дрочу», - с готовностью отозвался Виктор, и, словно в доказательство, из его члена толчками начала фонтанировать сперма, а с носа упала капелька пота - прямо на фотографии. «Ну, где ты там! - заорал редактор Защекин по громкой связи. - Опять дрочишь на свои фотографии!» Виктор вздрогнул и тупо уставился на стол. Снимки, по мнению коллег, вышли неплохие, хотя было непонятно, в чем же заслуга художника: Истеричная, должно быть, давно не еблась и на каждой второй фотокарточке нахально раздвигала ноги. «Какая же все-таки это хуйня!» - подумал Нехайло, привычным резким движением застегнул штаны, смел забрызганные спермой снимки в мусорную корзину, запер фотолабораторию и бодро зашагал к редакционному лифту. «Сейчас бы автомобиль с открытым верхом и чемодан с баксами» - мечтательно проговорил менеджер Сланцев и посмотрел на журналистку Людочку. «Нахуя автомобиль, - сказала Людочка, не отрываясь от интернета. - Когда есть чемодан с баксами?» «Верно», - согласился Сланцев и сделал осторожный шаг в сторону журналистки. Менеджер боялся злых репортерских языков и без крайней необходимости в щелкоперский отдел старался не заходить. Но вот - Людочка… «Что там у нас по договору с ментами? - в отдел зашел уткнувшийся в гранки редактор. - Ставим их в этот номер?» «Нихуя, - отозвалась из своего угла Людочка. - Пидора-маньяка они в «Желтый синяк» отдали, а нам всякое говно опять сливают». «А какой-нибудь свежак есть?» - Защекин отлепил глаза от будущей газеты и увидел Сланцева. «А ты что тут делаешь?! Не видишь - у нас верстка!!!» Менеджер испарился, но оставил стойкий запах своего одеколона. «Ну, так что там со свежаком?» - повис редактор над людочкиным плечом. «Да я же говорю, говно всякое! Вот - какого-то Самуила Говнюка арестовали, режиссер типа…» «Ну так нарой, нарой срочно чего-нибудь! Сделай из него конфетку!» Защекин нервно повел корпусом, обиженно посмотрел на экран монитора и, прижав гранки к груди, метнулся к выходу. 2. Яркой сентябрьской порой, когда впавшие в детство бродяги еще не верят в наступление зимы, а головы хорошеньких студенток еще не забиты ученой дурью, я прогуливался по заброшенному загородному парку. Место - совершенно безлюдное, но странно - у разбитого временем фонтана стоял новенький блестящий мотоцикл. В пузатом никелированном боку машины причудливо изгибались сиротливые аллеи, покрытые отдышавшей свое листвой. «А я тебе говорю, жрут они голубей. Обваривают в кипятке и жрут!» - раздался где-то совсем близко чей-то непримиримый голос. Я нахмурился. «Это передатчик, не дрейфь! - передо мной, должно быть, со скоростью звука возникла Людочка. - Ловит всякую хуйню, а слушать надо, - сердцу не прикажешь! Наши вот-вот должны выйти на связь!» - последнюю фразу миниатюрная блондинка прошептала еле слышно, поднявшись на цыпочки и пощекотав мою щеку задиристыми кудрями: во время месседжа Людочка по-шпионски оглядывалась по сторонам. «Ты откуда?» «Оттуда! - девушка скосила глаза в сторону заржавленной ремонтной будки. - Видишь, по стене будто бы пробежала ящерица? Это последний форт Службы Апгрейта. Ну, в нашем районе, естественно». «Ясно, - вид сияющей, как мотоцикл, Людочки не вызывал никаких сомнений. - А этот байк, судя по всему, твой». «Ага! - в глазах журналистки мелькнул еще один флэшбэк. - Если бы мой, - служебный! Ну, ладно, давай! Ты принес, что обещал?» На международной выставке «Предательство и шпионаж» редакция «Паровозного котла» имела свой стенд. Возле трупа Защекина одиноко «парился» скучающий милиционер. «Отличный экспонат! - всплеснул руками праздно шатающийся по залам художник Кваснин. - Разрешите, я его нарисую?» «Валяй, - оживился сержант. - Только ничего здесь не трогай. Документы с собой есть какие-нибудь?» «Вот! Это подойдет?» - Кваснин протянул членский билет Союза художников, который хранил в нагрудном кармане «шестидесятнического» пиджака рядом с пачкой купленных год назад презервативов. «Ты тут рисуй, короче, - страж прикарманил кваснинские корочки и воровато огляделся по сторонам. - А я за «Кроссворд-ревю» слетаю. Профессиональный интерес, понимаешь, - загадки всякие, шарады, ребусы. Только никуда не уходи! Понял?» «Мне ли не понять красоту такую! - художник жрал глазами мертвого редактора. - Как живой, честное слово, товарищ сержант!» «А если кто будет вякать, ничего не говори. Я сам приду, разберусь. Понял?» Кваснин радостно кивнул. Коллеги по цеху считали его идиотом, хотя о каждом из них самих впору было писать отдельную главу в учебнике по психиатрии. «Если бабу к нему пририсовать, то можно штук за пять заебенить. И где я его раньше видел?» Вся эта моя знакомая братия, словно березовые грибы: приросли к одному месту. Я же дольше чем на полгода нигде не задерживаюсь. После загадочной смерти редактора Защекина мою рубрику в «Паровозном котле» спешно прикрыли, и я намеревался пристроить свой написанный левой ногой опус «О роли секса в бухгалтерии» в респектабельный «Золотой телец». «Вообще то, я пишу о слабостях человеческой души в ее, так сказать, антиглобалистском разрезе. Подогреваю обывательский интерес к тайным сторонам жизни…» «Ну, - ответсек Доходягин не прекращал фрикционные движения указательным пальцем в жирной ямке своего бугристого подбородка. - А при чем же здесь, собственно, бухгалтерия?» «Деньги возбуждают. И вся энергия уходит в потолок… в недовольство низкой зарплатой… Поэтому нужно устраивать на предприятиях специальные комнаты для релаксации. И деньги там выдавать. То есть не выдавать, а дарить - с любовью! Возлюбите своих сотрудников, и вам зачтется! - экономией в бухгалтерии». «Хм, - палец Доходягина на мгновение замер и продолжил теребить ответсековское мясо уже с оргазмической частотой. - Это нам подходит». «Может нам уже закончить всю эту игру с Верой Русской, Службой Апгрейта, Невидимыми Братьями?» На экране кинотеатра мелькали мечи, мускулистые торсы и дымящиеся развалины. «Съездить на море, полежать на песочке, заняться любовью, в конце концов…» Грязные виртуальные ублюдки атаковали крепостную стену, словно мухи навозную кучу. «Ну, ты, блин, даешь! Типа, устал дрочить ради великой цели? Мало тебе одного Защекина?» Я перестал жевать поп-корн и недоуменно уставился на Людочку. «А что Защекин? Размораживает теперь холодильники на том свете и горя не знает!» Блондинка укоризненно подалась вперед, и великолепные кудри Людочки снова заслонили от меня весь мир. «Сказала бы я, кого давно пора разморозить… Ну, да ладно. Завтра в клубе «Антрацитовый кок» концерт «Сифилис-бэнда». «Да он уж лет десять, как распался!» «Не гони лошадей, Сережа. За сценой в подсобке найдешь вход в студию «Бублик-рекордс». Скачаешь мастер-файл и ко мне. Да, кстати, припев - это пароль». У входа в молодежный притон вяло курил ди-джей Плинтус. «У них тут типа закрытая вечеринка для каких-то перплов», - сообщило юное создание, и Плинтусом овладел спорадический приступ нервного смеха. В бутафорских очках ди-джея заплясали неоновые зайчики. «Не голубые, не розовые, а пурпурные! Типа, где-то посередине! Может ты, пресса, знаешь, что это за перцы?» Я равнодушно пожал плечами и скрылся в темном дверном проеме. «Э, корреспондент, может ты сам из таких?» «Фосфорный» тормоз, вынырнувший из мрака, скользнул глазами по моему прикиду и едва заметно кивнул. Носовой платок цвета раздавленной вишни, украденный Людочкой из редакторского кабинета, лежал в моем нагрудном кармане. Давным-давно Осталось в прошлом то кино, И только белое вино Хранит тепло. Давным-давно Все было странно решено, Как будто выпало зеро - Не повезло. 3. Фотограф Виктор Нехайло тайно завидовал своему коллеге Юрию Черпайло, который не в пример основной массе фоторазгильдяев был творчески плодовит, любил давать дельные советы собратьям по цеху и регулярно проводил эпотажные выставки. «Да я вот хочу тебе одну модель подогнать…» - начал было Нехайло, по-петушиному переминаясь с ноги на ногу, как бы выбирая удобную точку для съемки, но замолчал на полуслове - Черпайло закончил вязать над работой хитроумные узлы и, заговорщически потирая руки, соскочил с «монтажной» табуретки. Взгляду Нехайло открылась картина безапелляционная и дерзкая. Двое, судя по пижамному прикиду и осоловело умильным глазам, - семейная пара, приобняли друг дружку на фоне разнообразной кухонной утвари, сияющей с ними за компанию, будто вечный гарнизонный унитаз, надраенный в честь генеральского визита. Все это великолепие венчал так же сияющий розовый абажур в виде вагины, и обрамлял беззастенчивый стишок, лишивший бедного Нехайло дара речи: «Наш быт пиздой накрыт!» «Что за модель, сколько лет модели?» - не давая опомниться Виктору, начал расспрашивать довольный автор, явно любуясь эффектом, произведенным на коллегу работой. - «Приводи, давай, свою модель на открытие, поговорим!» «Так не разрешат же!» - выдавил из себя Нехайло, и его поросячьи глазки по-предательски забегали по сторонам - должно быть, в поисках других, не поддающихся литовке названий. «Разрешат, как не разрешат, уже разрешили!» - Черпайло цепко взял Нехайло за плечо и, состроив страшную рожу, заглянул в навороченный объектив, висящий на шее собеседника. - «Даже купят все, - прямо в день открытия! Ты главное тащи давай сюда свою подругу! Замутим с ней что-нибудь! У меня, кстати, уже идея есть для новой серии - «История одного клитора» называется». Виктора Нехайло не покидала мечта о Вере Истеричной. Пару раз он уже поснимал ее в театре, но дальше фотосессии дело не заходило. Это целомудренное щелканье затвором Виктор, любивший в среде товарищей намекнуть на большой сексуальный апломб своих фотосессий, называл дистанционной съемкой. А что поделаешь? - приходилось соблюдать дистанцию! Ты - боровчик, а не буравчик! - смеялась над фотографом жестокая актриса. «Пусть ей Черпайло займется», - горестно размышлял Нехайло, сидящий в ожидании коллег за кружкой пива в буфете областной администрации. Словно сельская выпускница перед лейковским объективом за окном хорохорился светлый майский дождик: на ежегодном губернаторском балу было принято обмывать гонорар за сезонные съемки «братских могил» в учебных заведениях. Придерживая за локоть Афродиту, чиновницу, курирующую в администрации культуру, в буфет ввалился репортер Банкин. «Поздравь меня, Нехыч!» - заорал репортер. - «Меня взяли в пресс-службу!» Молодящаяся Афродита, вихляющая бедрами, напоминала драную кошку, подволакивающую прищемленные конечности, и шутливо отмахивалась от благородного перегара Банкина, пытавшегося чмокнуть административную щеку - всю ночь напролет парочка налегала на казенный виски. Морщась, фотограф допил свои первые полуденные пол-литра и скучающе размял первую же сигарету: «Ну, значит, наливай, раз такие дела!» У подъезда разбрызгал лужу губернаторский джип. Нехайло отвел взгляд от окна, за которым суетились серые спины чиновников, и от неожиданности поперхнулся табачным дымом: последний раз водкой «Stakanoff» его угощал покойный Защекин… Галерист Михаил Беспортков валялся на своем огороде, как всегда - в жопу пьяный. «А что, Беспортков все бухает?» – любили справиться в богемных кругах, без всякого намека на собственный алкотраффик – лишь бы позлорадствовать. В галерее «Арт-Анус» праздновали открытие выставки режиссера Самуила Говнюка: старик грешил художественной мазней – под стать своей фамилии. За широким объективом то и дело скрывалась красная морда Нехайло – фотограф знал, что Говнюка арестовали, и спешил запечатлеть физиономии, тускло сиявшие в предвкушении оплаченного администрацией фуршета – вот Гоголь-то отдыхает! «Что-то Самуил Евгеньич запаздывает», – иронично подмаргивая, пробасил ректор Академии художеств Евлампий Треников на ухо художнику Василию Кваснину. – «Не иначе, жену молодую никак не доебет-с!» «Вот ее доебет-с и до нас доберется», – мрачно отшутился Кваснин, сам давно мечтавший о хорошей ебле. Треников нехорошо, по-молодецки заржал, чем сразу вызвал на себя огонь нехайловской вспышки. Ржанье Евлампия Федоровича заглушило визг казенных тормозов у подъезда галереи. «А что, Беспортков все бухает?» – справился, отдышавшись, ректор, тряхнул своими, как ему казалось, по-блядски растрепанными сединами и стянул с еще неразграбленного стола первый, попавшийся ему под руку, drink. «Бухает», – воровато посмотрев в окно, выдал товарища Кваснин и тоже неофициально угостился. Похороны Защекина вдохновили меня на создание кладбищенской газеты «Отходная молитва». Не откладывая дело в долгий ящик – неплохое название для похоронной рубрики! – я занялся вербовкой сотрудников. Для начала я переспал с Зиночкой. «Когда много выпью, у меня не стоит», – откровенничал я, поглаживая стриженую головку осиротевшей секретарши. – «И если баба лежит бревном – не окрыляет». «Но я же – не бревном!» – встрепенулась Зиночка и снова заерзала гладким бедром по моим причиндалам. «Ты – не бревном. Просто Защекин был пидор. Старый, озабоченный пидор». На последних словах я прикусил язык: стриженая головка нырнула под одеяло и занялась одним очень ответственным делом. В это время в дверь позвонили. Потом еще раз позвонили. И еще раз. Все по барабану. «Кто это, блядь?» – наконец сказала Зиночка. – «Заебали уже!» Пронзительные трели перемежались глухим стуком и невнятными голосами – целый, ебтыть, джаз-банд! «Пойду, подпишу их на «Отходную молитву». Кстати, с того света нас уж точно никто доставать не станет!» Если кто-то сдох, не спешите его хоронить. Он может исправно ходить на работу, получать зарплату и даже пить с вами пиво. Собственно, о ходячей тухлятине поет каждый, кому не лень, – пока сам не завоняет. Наш город называется Уебинск. Шучу, – Мухосранск. Дай бог вспомнить! – то ли Санкт-В-Жопе-Свербинск, то ли – Обкакинск… Вам это важно? Главное, чтобы вы сами еще не протухли. Ди-джей Плинтус придвинул к себе бумажку с новостями и с разухабистым напором, как ему казалось, начал бубнить в микрофон: «Наш зубодробительный блок новостей открывает сенсационное сообщение из городской прокуратуры! Арестован Самуил Говнюк – главный режиссер драматического театра! Говнюку предъявлено обвинение в развращении малолетних! А пока, уберите детей от радиоприемников, и после небольшой рекламы мы сообщим подробности!» Плинтус привычно клацнул мышью по спотам, оторвал голову от монитора, затюканного жирными пальцами, – на радио неплохо платили, – и увидел зареванную Вихрастую: «А ты чего ревешь? Тебя что, тоже совратили?» Самуил Говнюк был из породы так называемых духовных проходимцев. Вместе со своими друзьями по креативному цеху – актерами, музыкантами, писателями и прочими моральными уродами, главреж организовал тайную секту «Юность огня». Впрочем, секта – это громко сказано. В деле фигурировали разные названия: творческие мастерские, мастер-классы, арт-лаборатории… Людочка неслась по выцветшему, облупленному и засраному, словно канализационный коллектор прошлого века, коридору филфака. За белыми кудряшками энергичной журналистки едва поспевала Маруся Вихрастая. «В этой аудитории он тебя завалил?» Маруся обреченно кивнула. Людочка по-шпионски оглянулась, взломала верткой-отверткой дверь и завела практикантку внутрь… 4. У Кваснина купили очередных кошечек. Анималистическая мазня потянула на полтора кейса не самого хуевого пива, две банки икры минтая и псевдоаборт одной сраной проститутки, шантажировавшей бедного художника в перерывах между запоями. «Блядь, надо же еще хлеба купить!» – сообразил Кваснин при виде сдобной кассирши. Жрать художнику хотелось всегда, до умопомешательства и патологии. Как-то в пьяном порыве он признался мне, что хочет съесть всех нарисованных им женщин. Кваснин был импотентом и таким каннибалистическим способом намеревался реализовывать свое либидо. «Ты тогда лучше мужиков жри, зачем баб зря переводить», – посоветовал я. – «А еще лучше, запишись в impotent-сlab «Русская Вагина»!» Василий заинтересовался. «Понимаешь, бабы в этом клубе делают вид, что им ни хуя не надо! Ну, они такие все, типа холодные, как русская зима. Врубаешься? Ну, чтобы эти ебаные импотенты не переживали за свою импотенцию! А так то эти телки на все готовы!» «А ты что, проверял?» – встрепенулся член Союза художников. «Проверяют документы, блядь, в подземном переходе. А баб ебут, Вася! Запомни, ебут, а не едят!» Кваснин презрительно усмехнулся и произвел серию стремительных мазков – у нарисованной кошки «выросли» усы. Они стояли торчком, как бы передавая сакральный привет долбаному доктору Фрейду. «И почем билеты в эту твою «Русскую Вагину»?» – когда разговор касался денег, глаза художника становились в кучу, и он совершенно переставал соображать. – «А может, я картинами хочу сделать взнос!» Кваснин грозно посмотрел на нарисованную кошку, и у него судорожно дернулся кадык. Я представил броские заголовки: «Художник съел натурщиц!», «Новые жертвы живописца-каннибала!», «Они позировали смерти!»… К тому времени Кваснина уже упрятали бы за решетку – с бешеной обслюнявленной мордой он давал бы сотни скандальных интервью, не подозревая о мега-аукционе людоедских картин, переданных «Русской Вагине» в качестве членских взносов… «Ну, ладно, Василь Иваныч, уговорил. Давай, показывай, что там у тебя новенького есть!» Перед тем, как Марусю Вихрастую совратил режиссер Говнюк, она успела побывать на репетиции «Сифилис-бэнда». Николай Фуфайкин с гитарой-огрызком – колки располагались не на грифе, как у «белых» людей, а варварским образом – на деке, перестал «выписывать» филигранное соло на одной струне и, сладко улыбаясь, устремился к гостье. «Меня зовут Эм», – Маруся еще не вышла из детского возраста и любила поломать дурочку. «Это, типа, от слова «музыка»?» – ласково пропел Фуфайкин, вращая большими карими глазами. «Это, типа, от слова «мудак»!» – огрызнулась студентка. «Чай будешь?» – Коля уже запал на Вихрастую и пропустил колкость мимо ушей. «А водка есть?» Надо сказать, что Маруся была чудо-ребенком и умудрилась в четырнадцать лет поступить на журфак, но вот беленькую попробовать еще не успела. «Базар!» – удивился Фуфайкин, но вида не подал, а только ловко выхватил свой НЗ из пыльного чехла. «Это для банджо?» – невинно взмахнула ресницами Маруся. «Точно!» – снова удивился, но опять не подал вида Коля, разливая «неприкосновенный запас», – рюмки «Сифилис-бэнда» пыли не знали. «Ну, за тебя, Эм!» – Фуфайкин успел поддать с утра, и работал бутылкой, как веслом. Маруся и гитарист одновременно замахнули огненную жидкость внутрь. Секунд пять оба сидели молча, по-идиотски пялясь друг на друга. «Слышала наши песни?» – самоуверенно поинтересовался Николай. Вихрастая потрясенно кивнула: первая рюмка привела ее в ступор. «Хорошо вставила!» – засмеялся пузочес (гетераст, лабух, колковый мудила – спиртоносный смерч напрочь слизнул имя этого волосатого змия). «Сыграешь что-нибудь?» – наконец выдавила из себя Маруся – перед этим Фуфайкин опять, но теперь уже сосредоточенно разлил: «Нам спешить некуда!» Коля перевел взгляд с водки на Марусю, потом на гитару, затем обратно и почесал клочковатую бороденку. «А может, кабачок пожарим? У меня есть! Во-о-от такой!» – Фуфайкин растопырил перед студенткой свои узловатые ручищи. «Кабачок?» – решила пошутить Вихрастая и неуверенно хихикнула. «Ага!» – глупо улыбнулся Коля. – «Там, за колонками». За динамиками валялся ободранный матрас и начатый «Беломор» с криво нацарапанными на пачке стихами: «Здесь ты лежала бочком с высунутым язычком…» Маруся это хорошо запомнила. Креативные отморозки из общества «Юность огня» собирались в баре «Ободранные коленки». Председательствовал Говнюк. Обсуждали текущие выставки, театральные премьеры, блядские выходки коллег. В ночь накануне ареста главрежа здесь была и «новопосвященная» Маруся. «А это – правда?» – хлопала ресницами Вихрастая, недоуменно оглядывая присосавшиеся к пиву богемные сливки. «Правда, деточка, правда!» – блеял немолодой уже продюсер молодежного радио «Mars-FM» Бертольд Пустяков, водя гламурным ногтем по анонсу еще непоставленного мюзикла «Рождественский шашлык». – «Жрут они голубей. Обваривают в кипятке и жрут!» «А как же вегетарианская декларация?» «Какая, нахрен, декларация! Ее давно никто не соблюдает!» – растянул нижнюю губу Пустяков, и в его еврейских глазах мелькнула предательская искра. – «Эти гребаные монахи не устают дрочить на свое мясо!» «В смысле?!» – удивилась Маруся и опять не прикурила от любезно подставленной кем-то зажигалки. «В коромысле!» – Пустяков закусил губу и предательски ухмыльнулся. – «В этих чертовых монастырях давно не соблюдают древний кодекс». Сидящие за столиком «масоны» дружно захихикали. «Как это?» – Вихрастая отвела взгляд от пенной шапки в своем бокале и, зажмурившись, затянулась контрабандной монгольской шмалью. «Слышала о десяти заповедях?» «Ну, слышала». «Так вот, к ним присоединилась одиннадцатая». Пустяков расстегнул еще одну пуговицу на своей кожаной жилетке и подмигнул пьяной официантке за соседним столиком. Та по предательски заржала, – и ее бюст заколыхался. «Как знамя порока», – подумала Маруся. Театральный критик Александр Петрович прокрался за кулисы, мерцая непотушенной сигаретой. Давали просветительскую драму «Легенды Говногорска» – в двух частях, с беспросветным прологом и лучезарным финалом. Александр Петрович разрабатывал одну краеведческую жилку и хотел попытать Самуила Евгеньевича на предмет его нездешнего, артистократического, так сказать, происхождения. «Превед, говновед!», – окликнул его режиссер, по-молодецки на ходу застегивая штаны. – «Освежись в моем кабинете, пока я на сцене дрозда даю!» От неожиданности критик выронил деревянную ногу в бутафорском ботинке, подобранную любознательным Александром Петровичем в темном скрипучем коридоре на куче старых гастрольных афиш. «Намешай там себе какого-нибудь лимонада!» Режиссерская тень метнулась по пожарному стенду со ржавым багром, задержалась у служебной вешалки с неликвидными пальто и скрылась во мраке, откуда по направлению к заброшенной оркестровой яме тянуло сырым могильным холодком.

СКАУТЫ ВСЕЛЕННОЙ

Tue, 15 Apr 2008 01:16:00 GMT

СКАУТЫ ВСЕЛЕННОЙ повесть Там, где меня не ждут, Мысли мои текут. В жизни бы не взялся за роман! Но когда Селина угодила в сумасшедший дом, я был вынужден удобрять ее опустошенный разум всякими историями о нашей никчемной молодости. Над моим столом прибит кусок обугленной обшивки «Кентавра», – память об этом проклятом времени. Сначала жизнь текла ровно, словно смены на стационарной орбите, потом ее русло искривилось. Все чаще я стал оказываться на пустынном берегу, наблюдая, как пожирают друг друга бурные волны. 1. РОЖДЕНИЕ ОТРЯДА Солнце долго не задерживалось на школьном дворе. Серое здание, выгнутое подковой, врастало в землю, накрытую своей тенью, и луч света, проникавший сюда, был короче долгожданных перемен между уроками. Вряд ли я бы стал обращать свой взгляд на ту унылую пору, но здесь, в тусклых коридорах кастрированного знания, я познакомился с Пирсом. Джонатан стоял в пыльной рекреации перед огромным портретом Командора с таким вдохновленным и торжественным видом, будто сам Бессменный Лидер освободил его от занятий в неких благородных целях, недоступных простым смертным, корпящим над ненавистными учебниками. – Ты знаешь, нашу Вселенную правильнее называть Всетленной, – произнес Пирс голосом первооткрывателя, обращающегося к сидящему на каштановом дереве туземцу. – Мы истлеем, как игральные кости, брошенные наугад. – Лично я рассчитываю взять кассу без предварительной растасовки, – я выписывал «Дайджест миров» и собирался стать свободным рейнджером. – А насчет Всетленной ты загнул, братец. Вся каша заварилась на Селене, – луне, под которой мы ходим. Отсюда и название нашего распрекрасного мира. Пирс осторожно покосился на доску моего телеплана. Румяная, как яблочный пирог, мультикопия без запинки повествовала о временах сумбурного правления Фрэнка XIV, марсианского завоевателя Вселенной. – А моего двойника недавно раскрыли, – без тени сожаления сообщил мне прогульщик. – Теперь грозят исключением. – Что толку от учебы? – вейвы напролет я пропадал в БББ (Большая Библиотека Биографий) и считал, что флибустьерские хроники с лихвой возмещают классическое образование. – Выпаривают мозги и только. А потом ты не в состоянии отличить квашеную капусту от бекона. – А что такое квашеная капуста? – кажется, гонимый Джонатан всерьез заинтересовался моей скромной персоной. – Ну, это такой редкий фрукт, происходящий от каштана. Его, правда, трудно достать. Надо иметь знакомых на Синьоре или на Горе, которые занимаются контрабандой. Пирс с уважением воззрился на изумрудный значок юного легионера, приколотый к пурпурной пилотке, по-залихватски съехавшей на ухо моей зарапортовавшейся мультикопии, и воздержался от комментариев. – Есть тут один человек, который не забывает вовремя ставить точки, – добавил я, воспользовавшись чужим вниманием. – Благодаря своей виртуозной краткости, он считается неуловимым. Тут в коридоре возникла длинная тень школьного лайтспектора, и мы тоже поспешили поставить точку в нашем разговоре. Хотя, может, это была точка с запятой, пунктуация – не мой предмет. Учитель марсистики был толстым одутловатым существом неопределенного пола. Кто бы мог подумать, что этот жук приторговывает капустой! У нас был договор, – Бизон закрывал глаза на мою мультикопию, а я подгонял старому коротышке клиентов. – Куда спешите, ребятки? – Бизон обратил в нашу сторону связующий взгляд. – Никогда не поздно порадовать мамашу хорошей отметкой! – Джонатан хочет выиграть приз, – я подмигнул своему новому другу. – У нас еще остались учебные образцы? Бизон довольно мотнул головой и подошел к лабораторному шкафчику. Из открытой дверцы одна за другой вылетели три серебристые гильзы. Марсистик, не говоря ни слова, рухнул на пол. – Бежим! – я сгреб в портфель быстро вянущие на глазах пробы синьоритянской капусты и накрыл лицо учителя классным журналом. – Я так и знал, что эстэлэшники (СТЛ – Служба тихой ликвидации) у нас на хвосте! Вид бегущих людей вызывает недоумение. Они напоминают оглушенную рыбу, плавающую кверху брюхом в неподходящих для навигации местах. – Если знал, то зачем все это? – простонал Джонатан отчаянным голосом, пролетая по три ступеньки через одну. – Нам надо срочно избавиться от этой инопланетной дряни! Мы вылетели из школьного подъезда и натолкнулись на директора. – Хо-хо-хо, ребятки, не опрокиньте мой байк, – босс, как и все наши зачумленные мыслеброды, был немного придурковатым, честно говоря, вообще непонятно, зачем он носил свою репу на плечах. – Придете к финишу, посигнальте! В разбитом автобусе, припаркованном на свалке, резко пахло мочой и пережаренными семечками. В нашем штабе часто ночевали бродяги. Я прошел в кабину водителя и включил кондиционер. – Ты думаешь, эта развалина заведется? На 199 процентов мир состоит из халявщиков, – покойники тоже идут в счет. Однако я что-то нигде еще не видел дармовой горючки, – за исключением снарядов, на которых взрываются мультикопии нашего президента. Поэтому ржавые баки железного трупа пришлось заправлять за свои кровные. Моя выручка от продажи квашеной капусты должна покрыть дорогу к ближайшей от Земли связке орбит. Надо сказать спасибо Бизону, из-за денег можно вляпаться в любую историю. – Жми, Стоун! Переломай ребра этим гребаным крысам! – голос Джонатана потонул в реве мотора. Под колесами еще проносились мусорные кучи, а я уже выпустил из бортов примитивные автобусные крылья, со страшным стрекотаньем снующие из стороны в сторону, словно несмазанный кибер-флюгер перед грозой. За рулем отразилась изумрудная голограмма дежурного лоцмана, и мы свесили вниз головы, провожая опьяневшими от бешеной скорости взглядами едва заметную за скользящими по крышам лучами восходящего солнца школу. – Папаша Джулии работает старшим инженером портала, – заявил Пирс, безуспешно вглядываясь в черное мерцающее полотно за окнами нашего автобуса. – Его еще называют Верткой-Отверткой. – На это прозвище отзываются все технари, – я приклеил жвачку на лобовое стекло и отправил журнал с надоевшими комиксами в выхлопную трубу. – Ты знаешь папочку в лицо? – Кто же его не знает, звезду родительских собраний... – мимо нас проплыла усталая физиономия школьного надзирателя, и Пирс смачно плюнул вслед удаляющейся голограмме. – Это не человек, а запасная тень дьявола! Не понимаю религиозных парней. Сам я внутри сарая с размалеванными колоннами и плацкартными скамейками, отполированными богоугодными задницами до зеркального блеска, не испытываю ни малейшего трепета. – Надо взять маленькую засранку в заложницы. Иначе нам в портал не пройти. Раньше на каждого ученика приходился свой персональный надзиратель. Государственный «глаз» висел над тобой, словно spy cam в заурядном шоу для конченых извращенцев. Потом, как выражаются газетные педерасты, у всегда наполненной кормушки стало слишком тесно. Некоторые соглядатаи подались в мобильную таможню, другие устроились в службу дублирования. – Десять процентов бессмертия. Больше мы не можем обеспечить, – сказал Хукнелл и поднялся из-за стола. – Дефицит кадров, сами понимаете, – подал голос невзрачный тип из соседнего угла кабинета. Я выгреб из кармана остатки капусты. – В мире нет ничего удивительного. Весь мир сам по себе удивителен. Заберите себе все. Над нашим богатством защелкнулся кодовый замок, и дубликатор с деланным равнодушием пожевал губами. – Вот что, парни. Вы тут посидите, а мы до города слетаем. – Растение проверить надо, – вякнул его посиневший от жадности напарник.– Заодно, кстати, дубли проветрятся. Удивительно, как только сейф не развалился на куски под сияющим взглядом осеменизатора, – в тусклом дупле его зрачка уже блестел клюв хорошо конвертируемого желания. 2. ДЕВУШКА БЕЛОЙ СБОРКИ Прошлое не вернешь, а будущее не изменишь. Никогда не верил в дурацкие формулы, и слоган над дверями академии – такой же мыльный пузырь. Если время и существует, то только до тех пор, пока не поднимется поплавок в сливном бачке. Смоешь дерьмо и снова почувствуешь его гребаное течение. Время не сложнее часового механизма, который нуждается в постоянном заводе. Непроветренные дубли, то бишь мультикопии, как выражаются наши синьоритянские предки, ни в какие ворота не лезут. Они сродни непроверенной информации и залежалому товару, – вызывающие и неуместные, как свадебные джинглы на рождественской распродаже. И лишь каждый наш шаг в этом презираемом налогоплательщиками храме забытых покупок отзывается, как порыв ветра. Коридор портала напоминал гитарный чехол с множеством грубых клапанов и нелепых застежек. В зеркале energy космических ротозеев перед нами веером стелились радужные перспективы. Из приемного бокса нас потянуло в мюзик-холл: вечно молодые бляди улыбались нам с гофрированных временем конвертов. В сером школьном мешке нашлось место и дубль-машине. – Хукнелл уже не вернется, – заявил Пирс. – Его карта брошена, да так, что не подберешь. – Память – это пятно, а время – хороший пятновыводитель, – отозвался я, прицениваясь к многотомной «Истории Портала», изумрудные корешки которой пристыковались на ребрах орбитального цилиндра. – А эти казарменные старцы здесь изрядно наследили. Добрый (битый) вейв, не меньше, мы кружили по замысловатым коленцам космической центрифуги. – Ты только погляди! Джулия – собственной персоной! Маленькая собачонка, увязавшаяся за Пирсом, – дочь старшего инженера? – Ток меня возьми, Джонотан! Не такой я представлял себе свободу, – без поводка и на четвереньках! – В церемонии прохождения Портала есть такая фишка: пускать впереди себя жатвенное животное… – Ты хотел сказать, жертвенное? – Да пребудут Стержень и Обруч за нашей Оградой и вне ее пределов! – Пирс потерял собачонку из вида, и его старый шлем-разведчик, загадочно мерцая, скользнул в черный зал Энциклопедий. – И ведь это еще далеко не последняя тварь, вышедшая пожинать чужой урожай! Джулия училась вместе с нами до тех пор, пока ее папаша не получил повышение с допуском в белоснежные цеха Вертки-Отвертки. До сих пор задерживаю шаг у форточки школьного вестибюля, где находится причал компании «Винд-лайнз». До этого дня еще никто из нашего класса не летал на кораблях ветряных линий, и все вышли посмотреть, как бортмеханик распускает бант гравитации. – Давно хотел тебе сказать, Жу-жу, – оттолкнув мобильную кибер-стойку, я крепко сжал локоть девчонки. – Когда мы сидели за одним сканером, я изменил твои отпечатки. Взгляд Джулии тонул в бокале с мысле-колой. – Помнишь хромого посыльного из «ID-stories» с его глупой сказкой о трех вещах, на которых держится мир? – Сны, секс и творчество? – Во время бессонницы ты сможешь полностью открыть карту своего имени, – там, в белоснежных цехах... – Ты просто математический знак, – голос Пирса, рыскавшего во мраке, звучал на редкость убедительно. – Гребаный фирменный знак на мешке с украденной пшеницей. В вентиляционной камере раздавалось радостное тявканье. Чтобы подняться туда, мне понадобилась приставная лестница. – Эта тощая зверюга – моя дочь? – у Мурвила был усталый голос. – Вы просто психи, ребятки. Пришлось засунуть собачонке в задницу древний айдификатор, с виду напоминающий маркер, который Пирс подобрал в библиотеке. Злобное верещанье сбежавшей мультикопии, – естественно, до настоящей Джулии ей было далеко, – заставило несговорчивого папашу собраться с мыслями. – Ну ладно, парни, я пошутил, – сферический телеплан вокруг нас сузился до размеров шлюзового окна. – Найдете дорогу в мой офис? – В этой жизни все ловят друг друга на крючок. Попался, и ты покойник, сорвался, тоже не жилец, так, – карась меченый. – Выходит, дядя, твою дочурку похитили трупы? Нам нужны ключи от портала. – Давай, не раздумывай! А то у нас отмычка одна: кол в сердце, и по домам! Мурвил непонимающе уставился на Пирса. – Земное мясо можно выгодно продать, – зловеще подмигнул я старшему инженеру. – А ты, папаша, – вампир, на всю Всетленную – лучший деликатес! – Мы видели твой скин в учебнике, – доверительно сообщил Джонатан. – Но я же вмешался в чипсторию, я летал в Комитет по Сборке! – волны беспокойства сыграли па-де-труа на белом морщинистом лице, – даже маска черепахи, вне всяких вейвов, не смогла скрыть страх старшего инженера. В прозрачном умозрительном кубе, символизировавшем, по моему мнению, Складную Планету, прародительницу все прочих гребаных островков жизни, нарисовался нешуточный столовый прибор. – Может, заморим червячка? – Мурвил уже и не пытался унять свою дрожь. – И потом, мне кажется, надо обмыть… – инженер выглянул из-за аквариума с выращенными на убой черепахами, – …нашу сделку со Светом… Как поживешь, так и помрешь, говорил мой дядя, чемпион Первого Бескровного заезда среди гонщиков по спирали. В юные годы меня неудержимо влекло к сочинительству, чему препятствовал старый каскадер. Пора тебе, Книжный Эгсби, завязать с Гомером и сесть за руль небумажного байка! Хватить листать жизнь чужими пальцами! Что ж, соплякам суждено внимать добрым советам… Ключ от дядюшкиного гаража вечно болтался за бортовой доской телеплана, словно безработный дальнобойщик у стойки бара. Это была провокация, приманка для механиков-недоучек. Не надо ходить в кино, чтобы узнать содержание фильма, и ни к чему покупать пять бутылок спиртного с тем, чтобы смешать один коктейль. Весь мир существует взаймы. Как говорил Грегори Пул, написавший непревзойденную «Инструкцию по естественному поведению», старая пуля не задерживается в дороге, а молодую Луну видно и в чужом бокале. Дядюшка трактовал это по-своему, дескать, юнцы часто бьют мимо цели, а что до меня, так надо вообще выбрать другую мишень. Включи зажигание, сынок, говорил старикан, и дуй на все четыре стороны. Помните мой залихватский брелок в виде замочной скважины? – это вам, братцы, не хер собачий! Зачем, скажите мне, подбирать ключи к запертой двери, когда и так все видно насквозь? И вообще, если поседела конская грива, это не значит, что постарел сам всадник… 3. «РАЗЯЩАЯ СИЛА» Спустя столько вейвов, – а над памятью поставлен неспящий сторож, – трудно признаться в собственном слабоумии. Принцип действия зрачка силы, своего рода диспетчерского органа на путях следования космической energy, я подробно описал в романе «Чипмен». Дело в том, что воспоминания имеют свойство улетучиваться, и в каждую мыслесхему вмонтирована специальная заслонка, что-то вроде дополнительного внутрь смотрящего глаза на затылке. Зрачок силы подобен точильному кругу, а твои мысли – падающим искрам: словно волны они гасятся о неведомый им берег. По другую сторону Портала все еще строились верфи. В ряду безымянных космических кораблей мы приобрели «Разящую Силу». Разница между памятью и знанием та же, что между чувствами и инстинктом, – тонкая экранирующая перегородка, на которую проецируется так называемый здравый смысл. При этом все вещи пациентов психиатрической клиники делятся на мягкий и жесткий инвентарь, собственно говоря, таковыми они представляются только в глазах обслуживающего персонала. Интересно, что за оградой лечебницы, по ту ее сторону, где главная улица ведет к пищеблоку, в большом ходу нательные компьютеры, предназначение которых мне представляется крайне туманным. В кабине пилота я обнаружил томик классика синьоритянской литературы Порта Вейна. Этот архаичный предмет с некоторых пор стал непременным атрибутом бортового убранства. Вооружившись банкой контрабандной мыслеколы с заманчивым названием «Глотай и тай», – правильная горючка для любого междулета и мимохода, еще не лишенного мозгов, способная раскрутить лопасти даже доконвейерного пылесоса с функцией прямохождения, – я отточенным движением трансформировал штурвал в микшерский пульт и переключил внимание экипажа на стойку бара. Стандартная сияющая локтетерка, знакомая всем по рекламе power cocktail, казалось, все еще источала немилосердное тепло пьяных философских откровений и легкомысленных любовных клятв. – Джонатан, а не пора ли представить капитана команде? – портрет первого офицера я составил по книге Порта Вейна. – К чему спешить, Стоун? На лицо мы все хороши. Скажи лучше, как долго Джулии еще придется щеголять в собачьей шкуре? Да, действительно, как бы там ни было, но девчонка увязалась за нами, – думаю, ключ Мурвиллов был для Джулии дороже родного гнезда. Девчонка всегда действовала по принципу: дальше от дома, – целей хромосома. Но, как говорится, за отрезанным ломтем последует вся буханка, поэтому никому не помешает набрать обороты. На Синьоре, организованной по принципу складной планеты, это называется отрываться от коллектива. Хорошо известно, что каждый последующий шаг повторяет предыдущий, если не выворачивает тебя наизнанку. Пересилить же себя пытается далеко не каждый, – сменить заезженную пластинку гораздо труднее, чем выкинуть старый патефон. Путеводная звезда, что хороший пинок под зад, – предательство папаши Мурвилла по отношению к служебному долгу, – ключик-то теперь наш! – заставило первую школьную красавицу искать новые формы для продолжения своей жизни. – Тебе нравится наш новый капитан, Джулия? Одного раза всегда недостаточно, и с каждым новым вейвом возрастают нагрузки. Матросы покидали борт прямо из чрева дубль-машины, – бесследно. Из томика Порта Вейна я выудил очередную цитату: «Чтобы добиться больших результатов, надо выбирать маленькие цели». Точно следуя этой формуле, мы долго кружили по орбите, словно чипс, стремящийся укусить себя за хвост. «Разящая сила» пыталась совершить посадку на Опереточном Острове, в пасмурных пределах которого сосредоточены все злачные заведения нашей Мультисистемы, – пока безуспешно. Комендант Острова, серебролицый Муссон ожидал прибытия транспорта с новосиньоритянскими артистами, – старые лицедеи давно стали товарищами островитян по Загаженной Пустоши. В противоположность представителем двух других, самых распространенных в Мультисистеме рас, – железнолицых и меднолицых, их еще называют многоликими, серебролицые быстро обращали гостей Острова в свою веру. Подкупая инопланетян их же собственными отражениями, – а лица островитян были, как зеркала, – серебролицые, вейв от вейва, просматривались в пришельцах, обременяя несчастных своим неотвратимым присутствием, словно соль пресную воду. Кстати, полезную информацию, касающуюся образа жизни островитян, правильнее их было бы называть, – астровитяне, выходцы с планеты Астракис, – вы можете почерпнуть в моем романе «Чипмен», посвященного вампирам нашей Вселенной. – Они так и будут молчать, если не найти подходящие слова, – я тщетно вглядывался во мрак, царящий за стеклом иллюминатора. Собственное отражение радовало меня только в моменты крупных покупок, мне казалось, что я разделяю с витринными манекенами их непосильное бремя, – не секрет, что за каждой вещью скрывается потерянная тобой энергия, накапливаясь там, словно пыль за громоздким комодом. – Не дрейфь, еще отзовутся, – пробурчал Джонатан, целясь обеденной вилкой в портрет Командора. – Никто еще не застрахован от контакта. Особенно здесь, – на перекрестках Всетленной. Вино без любви, что конь без копыт, – вряд ли пойдет на пользу. Если за дружескими притязаниями не следует сексуальных домогательств, значит, вы пили невыдержанный коньяк. Между тем, по ту сторону Портала мы все еще оставались детьми, а что делать, – без детства не бывает прошлого. Вот и сейчас Пирс по рассеянности налил в мой бокал лимонад вместо рома. – У красивых женщин красивые имена, – заявил Джонатан, стараясь не смотреть в сторону Джулии. – Пришло время называть младшую Мурвиллу Джулькой, – меня тоже несколько коробил настоящий вид грозы майских вечеринок, – я потом расскажу о молниеносной сущности земных блондинок. – Думаю, ей долго придется потом отвыкать от собачьего корма. – А вообще, законченных произведений искусства не бывает, – продолжал развивать тему красоты невозмутимый Пирс. – Хотя, Джулия – это совершенство, музейный, в некотором смысле, экспонат. Дочка инженера внимательно слушала наши разглагольствования. На самом деле превращенной блондинке больше подходило имя Жу-жу. © Сергей Стаканов

Скауты вселенной (окончание)

Tue, 15 Apr 2008 01:17:00 GMT

4. БДИТЕЛЬНОЕ УХО Все – красивые и умные, когда спят и никого не трогают. Так говорила моя бабушка, работавшая старшей электромишенью на «Черствой Ковриге». В то время я уже принял должность Старшего Собирателя Взглядов и ясно понимал опасность любых проявлений несанкционированного внимания со стороны доконвейерных пылесосов с функцией прямохождения, – примитивных биологических единиц, враждебных по отношению к обладателям реального человеческого опыта. А поначалу вы даже не успеваете зафиксировать брошенные на вас взгляды, – отразившись от желтых клемм твоей мыслесхемы, они пополняют неиспользуемый банк данных бесконтактного существа. – Биологические единицы вынуждены размножаться, – прорычал Джонатан, препарирующий спелого четвероного мутанта, узревшего тропу вейва за пределами душной Синьоры. Свой первый взгляд я поймал не в лучшем из миров, в который попал благодаря одной древней, но весьма удобной системе телепортации, названной в честь своего изобретателя, – Бдительное Ухо. Ученый, отличавшийся особо чутким сном и редким слухом, обратил внимание на странные хлопки, упреждающие момент пробуждения. Интересно, что лаборантка Ксения Мигоедова, разделявшая с профессором экспериментальное ложе, ничего подобного не слышала, что не помешала ей впоследствии, – когда место Бдительного Уха занял Продолжительный Храп, – написать и издать самую доходчивую во Всетленной книгу о БУ-портации. К Мигоедовой, своей бывшей однокласснице, я зашел на чашку чая, и подозрительно тонкая книжонка в малиновом переплете сразу привлекла мое внимание. Дело в том, что изданные подобным образом брошюры предназначаются исключительно для служебного использования перплами высокого ранга. – Что же ты, Мигоедова, держишь дома запрещенную литературу? – спросил я в то время, когда девчонка помахивала у своего лица на манер веера модной мобильной рукой. – Эту-то штуку ты, ясное дело, можешь использовать для мастурбации, а вот тексты Униты, валяющиеся в твоем будуаре, возбудят полицейских ищеек! Ксения вздрогнула, и один из колпачков мобилхэнда щелкнул в такт ее движению. – Сто лет любви, а результат все тот же, – пыль под кроватью, – нервно промолвила Мигоедова. – Считай сам, сколько ее накопилось. – Книжный dust – не того поля ягода, – у интеллектуальных профанов, вроде меня, на случай нечестной игры заготовлено немало дурацких фраз, которых я в свое время нахватался в comicses. – Что, вообще, общего между внебрачным сексом и нелегальным чтивом? Дело, как оказалось, и обесточенного чипа не стоило. Бдительное Ухо был привезен на Континент маленьким ребенком, когда его родное племя было практически поголовно истреблено (армией) неких странствующих дикарей. Волею судьбы мальчик оказался в семье преуспевающих коммивояжеров, и при достижении им сознательного возраста был вовлечен в family business. В скитаньях с чемоданом залежалого товара юный делец увидел возможность найти своего таинственного спасителя. О благодетеле мало, что было известно. По словам капитана корабля «Сириус», у незнакомца не было ничего за душой, и он расплатился за свой проезд маленьким оборванцем, найденным в разоренной индейской хижине. Плавание было тяжелым. День сменяла ночь, а потом время возвращалось обратно. Душевные струны пассажиров, пребывавшие в расслабленном состоянии на берегу, были натянуты, словно парус ураганным ветром, но настроить их было некому: спустя семь суток после появления индейского заморыша на борту, на рее повесился корабельный священник. Бдительное Ухо, – едва успокаивался ветер, младенец принимался орать благим матом, – лишил команду покоя, и было решено оборудовать для него специальную звуконепроницаемую каюту. Сказано, – сделано, но недолго матросы радовались наступившей тишине. Нервы кока, кормившего заключенного в звуковой камере ублюдка, оказались на пределе, и он приправил традиционную похлебку беспокойного пассажира своим лучшим ядом. Море волнует умы, и несть числа матросским фантазиям. Труп индейца благополучно выбросили за борт, но его astral brother не пожелал оставить судно. Едва дрема смежала веки бравых мореходов, как им стал являться ненавистный туземец. Одежду мальчонки растерзало коварное подводное течение, а мертвыми членами полакомились рыбы. Потрясая своими отвратительными лохмотьями, мерзостный труп изгонял сон из несчастных матросов. Явь и сон смешались, и моряки перерезали друг друга, причем каждый метил в проклятого призрака. Телом последнего безумца, оставшегося в живых, и завладел дух привидения. Естественно будет предположить, что им и является капитан «Сириуса», внешне добропорядочный мореход-коммивояжер, занятый поисками таинственного незнакомца. – И ты стала любовницей этого придурка? Взгляд Ксении затуманился. – Понимаешь, Стоун, от капитана всегда ждешь неожиданностей, –предсказуемых неожиданностей… Должно быть, на Опереточном Острове наступил мертвый сезон. В первую очередь, Пирса расстроило отсутствие благородных чиптательниц, которые, судя по рекламным проспектам, должны были моментально привести в действие все наши мысли и чувства. – Придется, старик, как всегда, обойтись лимонадным печеньем, – посетовал Джонатан, не успел за нами свернуться трап. – Если пусто в голове, и холодно в сердце, никакие чиптательницы не помогут, – загоготал я, и под мои ноги подвернулась пустая банка из-под мыслеколы «Чувство меры». Жу-жу наградила улетевшую жестянку пронзительным лаем. Иного пути здесь, кажется, не было. Замерший метротуар послушно прогибался под нашими ногами, огни полицейского междулета не отставали от нас. 5. СОБИРАТЕЛЬ ВЗГЛЯДОВ Лень превращает мужчину в женщину, а женщину – в животное. Собирать взгляды – не самое грязное ремесло. При сборе (ловле) данного вида energy главное сохранять нить внимания, иначе взгляд может оказаться пустым. Хотите совет? Не покупайте дорогую камеру, научитесь сами выдерживать паузу: будущие узники света долго пребывают во тьме и после небольшого раздумья сами охотно идут на контакт. Старая газета, придавленная плечом нелюбимого мужа, – твое будущее, baby. Закопченный потолок в кухне соседа и звезды, дышащие в затылок. Привычный душ в незнакомый квартире, – вчерашний труп, скучающий в кресле-качалке… – Не будь таким занудой, Стоун, – Мигоедова одарила меня ослепительной улыбкой, легко затмевающей все собранные мной взгляды, – иногда комплименты стоит произносить вслух! – У меня есть один лишний экземпляр, но ведь тебе этого будет недостаточно! – Цель унижает человека, – сказал я, раскрыв наугад малиновую брошюру. – А легкомыслие – суть прозрения. – На Синьоре я научилась разным трюкам, – если бабочки когда-нибудь оживут в своих киотах, то лишь благодаря лучезарному взгляду Мигоедовой. – Это называется – рассмеяться прямо в лицо. Пурпурный огонек с надписью «EXIT» только вводит в заблуждение. От вейва к вейву меняется лишь кожа, взгляд – твое фирменное клеймо. Поэтому не спеши искать свой id в списке облученных: в замкнутой цепи energy ничего не стоит – берешь у себя и заимствуешь у соседа. Самое скверное – все миссии заканчиваются автоматическим возвращением, и я никого не могу пригласить в гости: в восстановительном отсеке нет входных дверей. Впрочем, не будь я столь категоричен, служба в компании показалась бы счастьем – не каждому удается доказать свою причастность к общему делу! В «Сваришь Цайтунг» меня никто не приглашал. В редакцию привел взгляд, пойманный мною в таверне «Кривая Литера». Остромордый строчкопут, занятый сочинением утреннего фельетона, две (?) плоскогрудые нимфетки, разменявшие время в тусклых зеркалах дешевого drink-бокса, двуногий заржавленный механизм, цедящий маслянистую жидкость. – Моя ржавчина может о многом рассказать тебе, сынок, – продребезжал жестяной бочонок, не отрываясь от масленки. Кривыми неподатливыми мослами он громко почесал модную заплату на своем черепке. – Не мне одному она проела плешь… Знаешь, когда нет самого необходимого, все остальное уже не в радость. Просвети старого чурбана, почему мы все сидим в этой жопе? – Должно быть, у кого-то в сортире кончилась туалетная бумага? Направляясь в спальню Мигоедовой, я раздавил доконвейерный модуль памяти, валявшийся на полу. А потом, когда за ягодицами Ксении едва поспевал низ моего живота, закон гравитации подтвердил портрет Командора, примагниченный к стенке. Еще трепыхалась под беломраморным коленом Мигоедовой пурпурная книжка о БУ-портации, еще алела среди приправленных лаком кудряшек бесстыдная мочка, а у соседских spy-cam’s уже пропал интерес к нашей внезапной связи. Если у вас остались счеты со временем, то встреча с Мигоедовой произошла после смерти Пирса. – Мне надо затаиться, – заявил Джонатан посреди ночи. Ночь на «Разящей силе» наступала всякий раз, когда у Пирса темнело в глазах – от чрезмерной выпивки или дополнительной порции линка. Вот уже седьмую пятницу подряд мы болтались на марсианской орбите без видимого дела: императорская полиция громила нелегальные склады с наркотиками, и наш товар стремительно рос в цене. Мы потирали руки, – весь трюм был уставлен коробками с link-смесью! Местами порошок просыпался – там, в неудобных, на первый взгляд, позах застыли одурманенные наркотиком матросы. – Связи портят отношения между людьми. Вся их религия находится ниже пояса. А из красивой жопы умного лица не сделаешь… – голос Джонотана терялся где-то на верхних ярусах космической этажерки. – Сделаешь! Многие намеренно создают трудности на своем пути – они, вроде как, закрепляют пройденное… – Аннигиляция, ассимиляция или смерть, – вот надежные способы затаиться,– Пирс в очередной раз перелистывал рекламный проспект Опереточного Острова. Дрожащие пальцы капитана застывали на сиюминутных голограммах танцующих красоток. – Надо вот только сначала вылечиться от лихорадки… Есть варианты, куда сплавить груз? Должно быть, дружок, ты тоже не раз задавался этим вопросом. Краснопланетяне навострили лестницы к нашим бортам, и я сильно сомневался, что «Разящая сила» сможет принять хотя бы одну партию полицейских мультикопий, пронюхавших о контрабандном линке. – Что там, в иллюминаторе? «Левые» грузовики роятся здесь, словно мухи в сахаре – так, что Солнце выглядит рябым. Мы были одними из многих, да только нашим бумагам не дали ход. Дело в том, что отвертки Мурвилла были не простой отмычкой порталов, а заводными или, вернее выражаясь – «заворотными» ключами. Ощущение такое, будто сам себе открываешь дверь – только с другой стороны! На этот раз кнопка ассимиляции вызвала не тот лифт. Фараонов раздраконила наша расовая чистота: выяснилось, что на Марсе терпеть не могут коренных краснопланетян! Пришлось все бросать и нырять во внутренний всетленский коридор! Теперь я позволю себе сказать немного больше, чем в романе «Чипман», где основное внимание уделил сущности земных пылесосов с функцией прямохождения, обращенных в энергетическое рабство пришельцами с планеты Астракис. Ведь если даже киберманекену порой удается понять, что не каждый замок открывается через замочную скважину, то и тебе дружок давно пора поменять смазку. Дело-то простое: как известно, разумные существа могут возникать в любой точке Видимого Космоса посредством действия так называемой астроткани. Но у простой вещи сложная изнанка. Тебе не нужен ни поезд, ни перрон, достаточно в нужный момент сконцентрировать внимание на цели своего путешествия. В нужный момент, который некоторые … ошибочно называют – «дойти до ручки», то бишь, до наглухо закрученного люка, – вентиляционными каналами оборудован весь кибернетический щит Земли, – необходимо перенести все собранные тобой взгляды на кажущийся неуловимым фрагмент астроткани, возникший в поле твоего зрения. Заводные ключи, хранящиеся у старшего инженера портала, предохраняют существо от рассеивания и распыления во внешних коридорах Видимого Космоса. При этом космические корабли «Разящая Сила», равно как и широко распространенные в упомянутой выше пыльной среде мимолеты, междуходы и лайтмобили ни в коей мере не являются таковыми по сути, представляясь лишь приблизительными проекциями того или иного взгляда, собиранием или покупкой которых тебе, дружок, предстоит заниматься всю жизнь. 6. ДЛИНА КОРИДОРА В Комитет по Сборке меня пригласили не зря – прямиком из редакции «Сваришь Цайтунг». В то время было модно сочинять всякую чушь о предстоящей жизни, но моим фантазиям нашлось реальное воплощение. В коридорах Центра вынашивались планы по созданию атмосферного полигона, и басни о синьоритянской капусте, почкованием которой в древности размножались некоторые уважаемые всетляндские особи, впоследствии разделившиеся на расы высокоразвитых и глубокомудрых, пришлись, как нельзя кстати. Начальник лаборатории Естественных импульсов походил на жука-долгоносика, сфера умственных приложений которого лежала исключительно в самостоятельно разнюханных областях. Не удостоив и мимолетным вниманием мою нарочито приветливую физиономию, Долгоносик вперился взглядом в плотно залатанный отметками о временном пребывании портфель. – Когда не в ладах со временем, оно так и норовит оставить отпечаток на твоем багаже, – заметил я, выуживая из внутреннего кармана удостоверение стажера. – Меня зовут Роберт. – Не терпится приступить к работе, дружок? – Лучше два раза спросить, чем один раз не ответить, верно? – я оставил аванс в одной залетной таверне, и мне не терпелось открыть кредит в местном буфете. – Хочу вот совершить экскурсию у вас гандикапом. – Нам, вечным скаутам всюду хочется сунуть нос, – дружелюбно отозвался чиновник, не высовывая головы из-под крышки моего чемодана. – Ни дать, ни взять, весь остальной мир просто потерял нюх! Тащи-ка сюда остальные кейсы! Разговор явно затягивался, и я пустил в ход тяжелую артиллерию. – Интересно, а кому-нибудь уже удалось расшифровать ДНК Командора? – Метишь наверх, малыш? Давай, давай, поработай сперва ногами! От неудавшегося свидания в субботу недалеко до воскресного онанизма. То же самое можно сказать и о других днях недели. Она торговала линком в институтской общаге. Один скуксившийся покупатель уже аккуратно дрочил, прикрывая тень чужого величия полами замасленного плаща. – Хочешь, замотаем мой значок изумрудного легионера? – внезапно подмигнул он мне, и его рука, спрятанная под плащом, смешно затряслась. – Есть разговор в тему. – Время само стирает границы, мы только рисуем график. То есть мира на самом деле как бы не существует, – легионер выдавил последние капли линка в мутный стакан и сделал судорожный глоток. – А дома подушку никто не взобьет… – В смысле? – Самоистязание. Каждой твоей вещи трудно найти подходящее место, – солдафон постучал себя по потускневшему черепку. – А на самом деле оно здесь. «На самом деле» было фирменной фишкой бара «Окопчик» и давно намозолило глаз – на тощих задницах официанток, в белой копоти кухонного смрада, облепившей лица посетителей, в жадном монотонном бульканье невидимо присутствовавшей повсюду гитары. Смысл же всего этого действительно угадывался с трудом. – Группа «Отпизженные романтики». Они часто приезжали к нам на передовую… Действие линка заканчивалось. С последней всетленской скоростью передо мной пронеслось загадочное лицо общажной шлюхи, бледный онанист в сыром заблеванном коридоре, пара-тройка окопных мумий из незабвенного бара. Впрочем, изумрудная бляха марсианского легионера осталась при мне. – Дружок, ты собираешься когда-нибудь донести свой зад до работы? – Но, сэр, я же работаю в поле! И мне, кажется, я обнаружил нечто, имеющее отношение к синдрому «На самом деле»… – Но, Роби, мать твою! Проект давно заморожен! – Как это ни странно, – тут я резко понизил голос, отчего Финист, находящийся в заднем полушарии моего мыслетера, вздрогнул. – Есть средство, способное покрыть любой бюджет. – ??! – Коридор. О существовании Коридора знали все. Как это могло случиться? Просто некоторые из жителей нашей траченной скорлупы периодически и фрагментарно смотрели на мир глазами посетителей Коридора. В момент контактного сканирования безвозвратно прокисали все алкогольные коктейли в округе, а тот, кто к этому поистине возмутительному акту прозрения уже успевал набраться, потом неделю мучился изжогой. Убытки, ясное дело, списывали на гостей. Моей первоочередной задачей было отловить контактера, что практически невозможно. Все случается в какие-то доли вейва, непредсказуемо – где, когда и с кем. Впрочем, трудности меня никогда не пугали. Дайте мне стоящую работу. Ничто так не затягивает и не волнует, как дыра в пространстве. И потом. Просто есть один старый кондом, который давно пора заштопать или свернуть к ебаной матери. А бабки, полученные за истребление алкогольной бактерии, мы сразу же кидаем на исследование всамделишного синдрома. Вот только заткнем вредоносный портал. А лучше напичкаем Коридор лавирующими бомбами-липучками и взорвем. Как же так, спросит ни разу не побывавший в шкуре черной овцы читатель, неужели вашему неугомонному разведчику не хотелось самому вейв за вейвом обследовать этот до сих пор никому недоступный Коридор, и собственной рукой дочиста разорить внутренности сей разорительной клоаки? Хотелось. Еще как хотелось. Однако, «на самом деле» я там уже был�

КУКЛА

Tue, 15 Apr 2008 22:12:00 GMT

В ветреном платье кукла Ласки черствы безнадежно И не ликуют стекла Лазурного побережья Дерзок причудливый пояс Бархатного газона Страстный искусственный голос С чуткого небосклона Сахарной лире знакома Воля капризной лени Шатры аэродрома Гостиницы в старой Вене

Давным-давно

Wed, 16 Apr 2008 02:13:00 GMT

Давным-давно Осталось в прошлом то кино, И только белое вино Хранит тепло. Давным-давно Все было странно решено Как будто выпало зеро - Не повезло. © Сергей Стаканов

Киносценарий Сергея Стаканова Мидии в шоколаде

Fri, 18 Apr 2008 10:03:00 GMT

МИДИИ В ШОКОЛАДЕ Киносценарий В одиночной тюремной камере на кровати неподвижно сидит Маугли, коротко стриженая молодая женщина. В коридоре к зарешеченному дверному окошечку приникает охранник: «Ну что, мисс Непредсказуемость, жрать будем?». Маугли, не меняя каменного выражения лица, слегка наклонив голову, метко плюет ему прямо в лицо. Нина Павловна, привлекательная особа лет сорока со спортивной фигурой при полном параде «зависает» в дорогом ночном клубе. Она находится в vip-зоне. На сцене «изгаляются» мускулистые юноши – показывают стриптиз. Щелчком пальцев женщина подзывает администратора. Тот в почтительной позе склоняется перед ней. «Вон того блондинчика ко мне отправьте», говорит она администратору, кивая в сторону сладострастно улыбающегося ей стриптизера. Администратор продолжает стоять, многозначительно уставившись на Нину Павловну. «Да, проваливай уже! Я тебе потом позвоню!» «Черт, ведь давно уже не стоит, а туда же лезет», с чувством говорит сама себе женщина. «Впрочем, стой!» – кричит она вдогонку старому ловеласу. – «Второй «нуриев» пусть тоже приезжает!» – Нину Павловну уже изрядно покачивает. – «Так, для антуража!» Шикарный гостиничный номер. Полуобнаженный блондинчик усердствует между ног у Нины Павловны. Другой «нуриев» пристроился сзади: страстно массирует женщине грудь и целует ее шею. На большой телевизионной панели в номере показывают классический балет: настоящий Рудольф Нуриев выделывает свои па. Балетную картинку и звуки классической музыки сопровождают страстные стоны Нины Павловны: «Ну, давай, давай!!! Трахай меня, трахай! Сильнее, сильнее!!! О-о-о…» Внезапный грохот, треск, стук тяжелых ботинок. Командирский рев: «Лежать, суки!!! Руки за голову, блядь!!!» Едва пришедшая в себя от страсти Нина Павловна видит прямо перед собой властную небритую физиономию командира ОМОНа с татуировкой ящерицы на шее. Его подручные в масках уже разложили «нуриевых» на полу. В голове женщины еще играет шампанское: «Что за беспредел? Я это не заказывала!…» «Одевайся» – командир кидает в лицо Нине Павловне платье. – «Ты – хозяйка борделя?» Женщине становится весело. Она пытается натянуть на себя платье, но «пьяные» руки ее не слушаются. «Ну, мою работу можно назвать и так… только у нас еще веселей…» «Так же весело?» – начальник отряда дает автоматную очередь по гостиничной люстре, та с грохотом падает на пол. Лицо Нины Павловны темнеет. Она кое-как прикрылась одеждой и забилась в угол «сексодрома». «А ты почему не в маске, красавчик?» – металлическим, моментально протрезвевшим голосом спрашивает она. «А мне все похер», тоном «терминатора» бросает командир, перешагивает через разбитую люстру и подходит к стриптизерам. Взгляд Нины Павловны останавливается на мобильнике, жалобно хрустнувшем под кованым ботинком милиционера. «Ну что, пидорасье? Показания будем давать?» Отделение милиции. Уже одетая Нина Павловна, сидит у обшарпанного стола и с тревогой оглядывается. Самодовольны помятые физиономии милиционеров, ужасающие морды отморозков за решеткой обезьянника. «Ну, у меня же есть какие права…» – настойчиво повторяет женщина. «Кому права, а кому на дворе трава!» – гогочет начальник отделения и небрежным движением двигает в сторону Нины Павловны старый грязный телефон. «На, звони, блядь! Только один раз!» Женщина набирает номер, за ней с похабной ухмылкой наблюдает милиционер. «Кому звонишь то, блядь? Любимому папочке?» – подзуживает он. «Донат Леонидыч! – говорит Нина Павловна, набрав номер. – У меня тут небольшие неприятности. Вы дайте команду своим в ментовке… Какое у вас отделение?» – обращается женщина в смертельно побледневшим при упоминании имени Доната ментам. «Тридцать седьмое», – замогильным голосом выдавливает из себя начальник отделения. «Тридцать седьмое отделение… Представляете, Донат Леонидыч, сорвали мне важное мероприятие… ворвались среди ночи… люстру растоптали… вы уж наведите тут порядок… Да, кстати! – Нина Павловна оборачивается к милиционерам. – Как того мужика зовут с ящеркой на шее?» «Терминатор». «Да, Донат Леонидыч! Терминатора пусть не трогают! Я сама с ним разберусь». Нина Павловна поднимается и к ней услужливо подскакивает милиционер. «Машину изволите?» «Я в вашу машину срать не сяду, – угрожающе говорит Нина Павловна. – И потом: не звонишь, а звонишь, козел!» «Вот тебе, – женщина берет со стола старый массивный телефон и с размаху бьет им мента по физиономии. – Для закрепления материала». Начальник отделения хватается за лицо, по нему хлещет кровь, но мент мужественно удерживается на ногах. Взгляд Нины Павловны останавливается на репортерше Валентине, наравне со всеми запертой в обезьяннике: «А это кто?» «Как обычно, – мент с трудом двигает разбитой челюстью и даже пытается приставить ладонь к козырьку. – Журналисты, наркоманы, лесбиянки…» Не найдя козырька на месте мент наклоняется за упавшей фуражкой и с грохотом падает под стол. Глаза женщины и девушки встречаются. «Это же Валентина Зеброва из ящика! Вы тут что, совсем охуели?! Она поедет со мной!» – категорично заявляет Нина Павловна. – «Кто-нибудь! Соберите ее вещи!» Молодой расторопный сержант убегает и быстро возвращается. На столе появляется маленький тряпичный мешочек с вышитой на нем ящерицей. Нина Павловна высыпает из него на стол камешки – руны. «Это все?» «Все», – у сержанта на удивление честные голубые глаза. «Ну, если не все, – Нина Павловна запускает руку в ментовскую ширинку. – Я твой член вашему же бультерьеру – женщина сплевывает на лежащего под столом начальника отделения, – скормлю». «Щас! – побледневший сержант вытаскивает из-под кителя, висевший на шее плеер. – Вот. Просто взял у нее послушать и забыл». «Ах, так ты музыку любишь! Ну, тогда яйца тебе ни к чему!» Нина Павловна с силой засаживает коленом сержанту между ног. Тот скрючивается на полу рядом со своим начальником. «А вы что встали! – гаркает женщина на коллег сержанта, вытянувшихся поодаль. – Я сказала, она едет со мной!» Менты гремят ключами, открывают обезьянник, из которого выходит Валентина, брезгливо сторонясь милиционеров. Она встает над сержантом и выжидательно смотрит на Нину Павловну: «Можно?» Нина Павловна набирает номер на залитом кровью телефоне и, отвлекшись, бросает девушке в сторону – «Можно, можно!» «Алло! Костя? Пришли мне машину…» Нину Павловну отвлекает журчащий звук: девушка, сняв трусы, присела над сержантом и писает ему на лицо. 2. Панорама роскошной дачи. Под водой красиво скользит молодое обнаженное тело. Это Валентина Зеброва – вот отфыркиваясь, она вынырнула из глубины, появилась над водной гладью и снова скрылась в бассейне. Подводная картинка из бассейна плавно переходит в телевизионную картинку: на экране домашнего кинотеатра – жизнь экзотических морских глубин. Внутри дачи, перед большим телевизионным экраном отдыхает Нина Павловна. Рядом прислужник негр с опахалом – выполняет роль живого «кондишина». Фильм о морских глубинах прерывается вызовом с видеотелефона: на экране возникает колоритное восточное лицо Доната Леонидыча. «Ниночка, простите, что отвлекаю, тут срочный груз пришел, номер 320! Так его сразу оприходовать или отложить для старины Густава?» «Будет предоплата – отложите. Не будет – пускайте в расход!» «А может, Ниночка, для Густава сделать исключение? Все-таки такой уважаемый клиент, вах!» «Да не беспокойтесь, Донат Леонидыч! Я сказала в расход, значит в расход! А на старину Густава стоит и поднажать… Он за прошлый апгрейт с нами еще не расплатился!» «Как можно, Нина Павловна! Это же Густав!!!» «Да успокойтесь, Донат Леонидыч! У нас таких Густавов скоро будет!… Да пошел вон отсюда!!! Хватит тут уже махать! Да это я не вам, Донат Леонидыч! Это я своему ниггеру. Короче, Густаву про груз 320 ничего не говорите, и все пускайте в расход. А за бабками я сама прослежу. Все, пока!» На месте Доната Леонидыча снова возникают водоросли и дельфины. По дорогому паркету ступают босые ступни юной девушки. Негр тут же аккуратно затирает за ней мокрые следы специальной поломоечной машиной. Нина Павловна обернулась и смотрит на обнаженную девушку, направляющуюся к ней в гостиную. «Слушай, Пушкин! Хватит пялиться на ее задницу! Я же сказала, проваливай! У нас здесь все чисто!» Негр выключает свою машину и уходит с оскорбленным видом, волоча за собой механическую поломойку. Девица останавливается посреди зала с отрешенным задумчивым видом. «Ну что, так и будем молчать? Иди давай наверх, выбери там себе какие-нибудь шмотки. Ну что ты стоишь, иди, сама найдешь! Первая дверь налево, сразу за Ван Гогом! Не знаешь кто такой Ван Гог? Ну, черт с тобой, пошли вместе!» Камера наезжает на глаза девушки: в них море подсолнухов, огромное поле, по которому бежит она сама, счастливый ребенок лет пяти. Женщина и девушка завтракают вдвоем за столом. Вернее, завтракает только Нина Павловна, а ее юная гостья ни к чему не притрагивается. «Ну что тебе еще предложить? Йогурт с коньяком? Мидии в шоколаде? А может, обезьяньи мозги? Эй, Пушкин, ты умеешь готовить обезьяньи мозги? Слышишь? Не отзывается. Обиделся. На обезьяньи мозги обиделся!» Нина Павловна долго и заливисто смеется. Перестав смеяться она снова пристально смотрит на свою невозмутимую гостью. «Ну что ты молчишь? Маугли, блин. Короче, вот тебе холодильник на разграбление. Не захочешь – с голоду не умрешь… в смысле, захочешь – поешь! А я поехала, у меня встреча с Густавом». Дорогой автомобиль выруливает из двора загородного дома. Пропустив машину, автоматически закрываются высокие ворота. Раскрывается дверца огромного холодильника. Взору девушки открываются груды съестных припасов: консервы, сыры, мясо… В ее мозге снова разбужены странные видения: куски сырого мяса, языки пламени, южная ночь, шаманы скачущие с бубнами вокруг костра… 3. Диктор в телевизионной студии читает новости: «…известный под кличкой Терминатор. Он подозревается в зверской расправе над восемью милиционерами. Тридцать седьмое отделение милиции было подожжено, очевидно, таким образом Терминатор, компетентные органы склоняются к версии, что это был именно он, пытался скрыть следы преступления. Подтверждением тому служит знак ящерицы, вырезанный на груди начальника отделения. Как раз сейчас мы увидим кадры, любезно предоставленные нам пресс-службой… Прошу прощения…» Диктор берет трубку, пару секунд молчит, затем его лицо расплывается в извиняющейся улыбке. «Приносим свои извинения, пленочка задерживается… Итак, в настоящее время ведется активный поиск капитана Дмитрия Желудева, известного, как Терминатор. Его портрет вы можете сейчас видеть на экране. Особые приметы Желудева – татуировка в виде ящерицы на шее слева. Всех, кто может помочь следствию…» Большой серый кабинет, похожий на бункер, практически без мебели. За столом сухой невысокий человек с черной повязкой на месте левого глаза. Напротив, избитый, как боксерская груша, Терминатор. Изуродованное до неузнаваемости лицо Желудева. Голова капитана безжизненно склонилась на грудь. «Ну, кто? Кто тебя послал в гостиницу «Бастион»?» «В сотый раз повторяю, это была обыкновенная чистка притонов» – прорвался хриплый голос из кровавого месива рта. «Кому вы должны были передать захваченную Нину Павловну, и что помешала вам это сделать?» «Не знаю никакой Нины Павловны. Меня просто кто-то подставил…» – Желудев сплюнул кровавой слюной. Одноглазого передернуло. «Мы сейчас возьмем электрическую дрель и начнем сверлить тебе череп. Ну, чтобы посмотреть, что там у тебя, в мозгах. Главное, проделать одну маленькую дырочку в твоей башке, Терминатор. Она, правда, железная? Ха-ха-ха! Нам придется подобрать особенное сверло!» Одноглазый вскочил из-за стола и подбежал к Желудеву – капитан был намертво привязан к стулу и не представлял опасности. «А может отрезать тебе член? Зачем Терминатору член? Ты же бесчувственный хренов биоробот! А может, взамен отрезанного, у тебя вырастет новый член? Как оторванный хвост – у твоей чертовой ящерицы?!» Окровавленная татуировка на шее Желудева плавно переходит в другую картинку – живая ящерица, греющаяся на камне. Рядом молодой Желудев в камуфляже, присев на камень, чистит автомат. Вокруг расположился его отряд – на привал. Кто-то хозяйничает у костра, кто-то курит, кто-то перечитывает письмо от любимой. «Ну что, парни, задача командования ясна? – говорит Желудев. – Идет за тот перевал и берем в плен их главного шамана. Будет колдун, будет отпуск! Будет водка, бабы, медали. А другого пути, мужики, нету! Нас самих тогда так заколдуют – мало не покажется. Будешь, как зомби, всю жизнь по джунглям прыгать! А ну, стоять! – Желудев накрыл ладонью ящерицу. Животное убежало, и в руке капитана остался ее хвост. Капитан показал хвост всей команде. «Во! Операцию назовем – «Хвост ящерицы!» «Ну что, ты вспомнил, откуда твой хвост растет?» – перед Желудевым вновь возникло лицо следователя. «Поспал бы ты, Одноглазый. И мне дал отдохнуть…» Все заволакивается кровавым туманом. Двое душманов, закутанных в тряпки, идут по горному ущелью и ведут за собой верблюда. На верблюде лежит связанное тело Желудева. Капитан приходит в сознание и силится приподнять голову. Кругом пустынное ущелье и вдруг – наверху, на краю горного утеса Желудев видит русскую девочку, приветливо машущую путникам рукой. Это Маугли, гостья Нины Павловны. Душманы на своем гортанном языке подгоняют верблюда, и от сильных толчков при ходьбе животного спецназовец вновь теряет сознание. В следующий момент он видит умудренное лицо афганского старейшины. Старейшина говорит, а Маугли переводит Желудеву – при этом девушка не открывает рта, и ее голос звучит прямо в голове капитана: «Ваши люди забрали нашего знахаря. Ты должен его вернуть. Когда знахарь вернется, они отпустят меня с тобой». Маугли показывает рукой на себя. «Еще они дадут тебе свое снадобье, чтобы ты не сбежал. Когда ты будешь у себя дома, в то же время ты будешь и здесь». Старейшина указывает на верблюда. «Как верблюд на веревочке», переводит Маугли. Афганец достает из своего бездонного мешка глиняную бутыль и протягивает ее Желудеву. «Выпей!» – говорит девушка. Капитан, загипнотизированный взглядом ее красивых глаз, послушно пьет. Снадобье ударяет в голову и на месте афганца капитан видит прыщавую физиономию своего армейского политрука. «А вот местных девок я портить никому не позволю!» – звонким, срывающимся от волнения голосом говорит юный политрук и внезапно начинает рыдать. На месте поросячьих глазок политрука Желудев вновь видит смеющиеся глаза афганского старейшины. «Ладно, не реви. Верну я тебе колдуна». Сквозь пелену воспоминаний капитан опять видит приближающегося к нему одноглазого. «Кто такой Колдун? Молчишь… Ну, ладно, зато теперь я знаю, как тебя разговорить». Следователь возвращается к столу и поднимает телефонную трубку: «Люся, Доцента ко мне сюда с парой кубиков. И еще. Пусть наши пробьют по базе – мне нужно знать, кто такой Колдун?» 4. По центру города мчится машина с Ниной Павловной. За рулем сидит негр, личный водитель. «Слушай, Пушкин, а ты по своей саванне не скучаешь?» «В саванне нет городов. Нет городов – нет работы, Нина Павловна!» «Да я о другом говорю, о своих друзьях африканских, бананах с обезьянами, скучаешь?» Автомобиль едет по улицам престижного делового района города. Люди в дорогих костюмах курят и разговаривают по мобильным у шикарных подъездов своих офисов. «А, Нина Павловна! Обезьян и здесь хватает!» Нина Павловна многозначительно улыбается и закуривает тонкую сигарету. Автомобиль выезжает на широкий проспект. Мимо проносятся огромные рекламные щиты, среди которых выделяется один с изображением младенца и пластмассового пупса, тянущих друг к другу руки. Надпись на плакате: «От искусственного интеллекта к искусственной материи! Выращивание любых человеческих органов!» Вскоре за этим плакатом машина сворачивает с дороги и оказывается в темном тоннеле. Пушкин включает фары. Внезапно в свете фар возникает фигура человека. Машина сбивает его и движется дальше. «Вернемся?» – с акцентом спрашивает Пушкин. Нина Павловна в зеркальце заднего вида молча кивает. Нина Павловна в сопровождении двух статных мужчин быстро идет по белоснежному коридору. Все трое – в белой спецодежде. «Густав все еще спит?» – спрашивает Нина Павловна на ходу. «Разве здесь кто-то смеет нарушать ваш распорядок жизни?» – приподняв бровь, ответствует ее рослый ассистент. Группа останавливается у массивной металлической двери. «Не спускайте с него глаз», – предупреждает Нина Павловна. Доктор применяет ключ, дверь бесшумно открывается, и все трое заходят в лабораторию. В центре зала в прозрачном стеклянном сосуде спит голова Густава, с помощью многочисленных проводов подсоединенная к пульту управления. Один из ассистентов садится за компьютер (мэйнфрейм) и включает оборудование. Под головой Густава в стеклянной гильзе, на которой она возвышается, появляется картинка – голографическое изображение тела. Освещается вся лаборатория, до этого пребывавшая в полумраке. «Разбуди его», – говорит Нина Павловна. Ассистент набирает на клавиатуре пароль. Густав открывает сонные глаза, оглядывается вокруг, видит свое «тело», самодовольно улыбается и делает знак Нине Павловне – приветственно приподнимает бровь. «Здравствуйте, товарищ Густав!» – бодро говорит доктор. «Добрый день, Ниночка!» – утробным голосом отзывается Густав. Его голос, смоделированный на синтезаторе речи, доносится из динамиков под потолком лаборатории, отчего Нина Павловна невольно поднимает глаза вверх. «Хорошо выглядите, Ниночка! Как говорит молодежь, просто секси! Что это вы увидели там наверху? Расскажите мне, вы же знаете, я еще не размял свою новую шею!» «Да так, ничего особенного. Впрочем, скоро вы все увидите сами. Мы разработали для вас новый комплекс упражнений», – радушно улыбаясь, говорит Нина Павловна. – «Вот только есть небольшая проблемка. Неоплаченные счета». «Как? Я распорядился оплатить все операции!». «Вот!» – Нина Павловна достает из кармана ворох квитанций, подбрасывает их в воздух. Бумажки, неестественно долго кружась в стерильной атмосфере лаборатории, медленно оседают на пол. «Вот, пожалуйста! Трансплантация «икс»! Трансформация «зэт»! А денег, товарищ Густав, как не было, так и нет!» Нина Павловна театрально разводит руками. «А для функционирования вашего организма в стабильном режиме пока еще требуется немало средств! Пока… пока вы не полностью не выздоровеете!» Густав делает страдальчески-понимающие глаза. «Соедините меня с банком! Что они там себе позволяют!» Нина Павловна также понимающе кивает Густаву и делает знак своему коллеге. Ассистент нажимает на своем пульте пару кнопок. В колбу с головой Густава опускается миниатюрная видеокамера, ее объектив замирает напротив глазного зрачка. «Можно сканировать!» – раздается из-под потолка утробный голос. Скрестив руки перед собой, Нина Павловна выжидательно перебирает пальцами. На ее губах играет иронично-утешительная улыбка. Спустя несколько секунд она нетерпеливо спрашивает: «Ну что, товарищ Густав, как поживают ваши миллионы?» «Ничего не понимаю» – даже синтезированная речь иногда может передать недовольство, граничащее с удивлением. – «Счет временно недоступен!» Трое в белой спецодежде переглядываются. Полная темнота, только из небольшой щели пробивается узкая полоска света. Раздается шорох, кто-то грузно ворочается - полоска затемняется. Звуки отмычки – приоткрывается изнутри маленькая железная дверца. Видно помещение лабораторного морга: над трупом, возлежащим на тележке с колесиками, склонился сотрудник клиники. Из горизонтальной ячейки морга выбирается агент Клеменс и подкрадывается к работнику этого заведения. Несколько нехитрых приемов и сотрудник морга повержен. «Гляди-ка!» На мониторах в комнате охранников транслируется происходящее в морге. Между тем Клеменс заметил видеокамеру слежения и повернул к объективу свое лицо скрытое медицинской маской. «Пробковый» выстрел из пистолета с глушителем в видеокамеру и картинка на экране исчезает. Лицо начальника смены секьюрити искажает болезненная гримаса. «Бегом! Тащите сюда этого мерзавца! Я выверну ему кишки!» Нина Павловна поднимается вверх на лифте – из подземной лаборатории в наземную клинику. На этаже морга лифт останавливается и в кабину входит невозмутимый Клеменс в форме сотрудника клиники. Двери лифта закрываются, он опять тронулся вверх. Между тем начинает монотонно звучать сирена сигнализации, бешено замигала красная лампочка тревоги над дверью лифта. Нина Павловна настораживается. «Что-то я вас не узнаю. Вы что, новенький? А ну-ка, снимите маску!» Агент Клеменс быстро обезвреживает доктора, приставив к голове Нины Павловны пистолет. «Тихо! Меня прислали оттуда». Клеменс показывает пальцем вверх. «Есть мнение, что груз 320 используется не по назначению. Нужно просто все тщательно проверить. Скажете, что я ваш новый заместитель… по гигиене. А будете болтать, – сотрем в порошок». Рот Нины Павловны зажат ладонью Клеменса, она даже не пытается вырваться из его крепких объятий. В зеркале лифта видно, как она послушно кивает. «Не только вас», – агент отпускает доктора, и женщина бессильно опускается на корточки, «стекая» вниз по стене кабины лифта. – «Все здесь вокруг». Клеменс достает из кармана маленькую странную машинку, должно быть, какой-то детектор, и начинает водить им вокруг себя в воздухе. Машинка издает звуки, напоминающие птичье курлыканье. Нина Павловна, сидящая на корточках, приподняла голову и с удивлением смотрит на манипуляции агента. Картинка затемняется. Слышно, как остановился лифт, открылись двери, звучат невнятные возбужденные голоса. © Сергей Стаканов